Сергей Балакин – Союз трёх императоров (страница 2)
Бюлов кивком согласился и затем выдал свой ставший впоследствии знаменитым афоризм:
– Трём бессмысленным французским утопиям – свободе, равенству и братству – мы противопоставим три немецкие реалии: инфантерию, кавалерию и артиллерию!
На Большом Кронштадтском рейде отряд Кайзерлихмарине приветствовали залпами орудийного салюта. На мачте огромной роскошной яхты «Полярная звезда» реял императорский штандарт: на ней Николай II лично встречал высоких гостей. После необходимого по протоколу церемониала сразу перешли к делу. Текст союзного договора уже был согласован дипломатами, и монархам двух великих держав лишь оставалось скрепить его своими подписями. Что те и сделали. Символично: исторический документ был подписан в каюте, которую некогда занимал Александр III – главный апологет союза с Францией.
В тот день воодушевлённый кайзер оставил в своём дневнике высокопарную запись: «Слёзы радости наполнили мои глаза, и я подумал: «Фридрих Вильгельм III, королева Луиза, дедушка и Николай I, наверное, смотрят на нас и радуются вместе с нами!»
Было чему радоваться:
Русско-германская «свадьба» стала логичным и долгожданным событием. «Сватовство» двух народов состоялось очень давно – ещё при Петре Великом… Нет, даже раньше – при его родителе Алексее Михайловиче. Немцы на Руси на протяжении двух веков занимали виднейшие государственные и военные посты, им благоволили, да и ценили их куда выше, чем соотечественников. Известный исторический анекдот: когда император Александр I после победы над Наполеоном предложил генералу Ермолову самому выбрать себе награду, то известный своей строптивостью полководец издевательски попросил: «Государь, назначьте меня немцем!» Да о чём тут говорить, если даже у царствующей династии Романовых в жилах текла исключительно немецкая кровь – ну, может быть, лишь чуть-чуть разбавленная датской…
Как и следовало ожидать, заключение союза между Петербургом и Берлином вызвало бурное негодование во Франции и явное раздражение в Англии. Особенно не понравилась Парижу и Лондону формулировка первой статьи договора, дословно звучавшая так: «В случае если одна из двух империй подвергнется нападению со стороны одной из европейских держав, союзница её придёт ей на помощь в Европе всеми своими сухопутными и морскими силами». Французская пресса обвиняла коварного «русского медведя» в предательстве, но за громкими обличениями чувствовались растерянность и испуг. В качестве ответной меры Лондон и Париж в спешном порядке заключают собственный союз – Entente Cordiale, «Сердечное согласие», более известное под сокращённом именем Антанта. Правительства обеих стран обязуются забыть о соперничестве между собой и провозглашают курс на противодействие реакционным европейским режимам.
Но ситуация в Европе складывается не в их пользу. В 1907 году к союзу Санкт-Петербурга и Берлина примкнула третья великая империя – Австро-Венгрия. На высочайшей встрече в Карлсбаде престарелый кайзер Франц-Иосиф I торжественно объявил о превращении русско-германской коалиции в Тройственный Союз европейских держав, или, как его ещё называли, Драйкайзербунд – Союз Трёх императоров. К тому моменту дипломатам удалось уладить все существовавшие споры по Балканам: в сфере влияния «двуединой монархии» оставались Босния, Герцеговина, Трансильвания и Албания, а страны с православным населением признавались зоной интересов России. Германия вообще отказалась от своих балканских амбиций в пользу союзников, поскольку её куда больше интересовали британские и французские колонии.
Антанта в последующие годы тоже расширилась: к ней присоединились извечный противник Австро-Венгрии Италия и не на шутку перепуганная Турция. Де-факто в «Сердечное согласие» вошла и Япония, связанная с Англией военным договором 1902 года. Однако Северо-Американские Соединённые Штаты, заявив о своей поддержке «европейских демократических просвещённых стран», тем и ограничились. В военном отношении Вашингтону Тройственный Союз не угрожал, и потому прозорливый президент Теодор Рузвельт не спешил ввязываться в грядущий военный конфликт между нациями Старого Света.
В целом расклад сил был таков: если в экономическом плане Антанта несколько превосходила Тройственный Союз (и то лишь за счёт своих многочисленных колоний), то в военном отношении на европейском театре она безнадёжно проигрывала. И даже господство британского флота на море не могло служить утешением.
Любопытно, что вскоре после заключения русско-германского союза беспорядки в России стали утихать, промышленное и сельскохозяйственное производство – расти. Здоровье наследника Алексея поправилось. А императора перестали мучить кошмарные сны.
Как-то в кабинет Николая II в Зимнем дворце заглянул Григорий Распутин и застал царя за изучением стоявшего на полу огромного глобуса. Настроение у монарха было приподнятым.
– Ну что скажешь, старец: будут теперь проливы и Царьград нашими? – Николай возложил свою августейшую длань на восточную часть Малой Азии и Балканский полуостров.
– Будут, государь, всенепременно! – ответил поважневший за последние месяцы Григорий. – И Русалим будет! Сон мне был. Ясно видел над Святой Землёй флаг расейский!
«Хм, интересно Гришка сказал: Русалим, – подумал царь. – Рус-салим, Рус-салям… Русский мир то есть. Надобно осмыслить его слова».
Так образовался ещё один вектор российской внешней политики. Дружба с Германией и Австро-Венгрией позволяла всерьёз взяться за расширение империи в южном направлении. На заседании Госсовета Николай заявил:
– Наша цель – сначала Средиземное море, а затем – Индийский океан!
Его слова были встречены бурными продолжительными аплодисментами.
Несколько изменились и ориентиры в жизни российского общества. Изучать французский в качестве иностранного языка стало немодно: его стремительно вытеснял немецкий. В Петербурге и Москве всё большую популярность приобретали германская литература и философия, венская опера, чешское и баварское пиво. По стране прокатилась волна переименований: столичная Английская набережная стала набережной Балтийского флота, популярный ресторан «Кафе де Пари» сменил вывеску на «Кути до зари», и даже салат оливье отныне стали называть окрошкой по-барски. Пресловутые «сливки общества», раньше сорившие деньгами в Париже и Ницце, вдруг осознали, что с не меньшим удовольствием можно делать то же самое в Берлине, Вене, Праге и Рагузе (Дубровнике). Русская речь всё чаще и чаще слышалась также в Баден-Бадене, Карловых Варах, на далматинском побережье Адриатики. А на берегу озера Балатон вырос целый посёлок дач, отстроенных состоятельными петербуржцами и москвичами.
По мере роста экономической и военной мощи стран Тройственного Союза перспектива крупномасштабной войны в Европе стала всё сильнее тревожить США (или САСШ, как их называли в то время). С приходом в Белый дом президента Вудро Вильсона в Вашингтоне принялись плести политические интриги и одновременно вооружать европейских союзников. Французам для усиления армии навязали льготный кредит, причём благодаря хитроумной комбинации девяносто процентов субсидированных денег остались в Новом Свете. Кредит пошёл на оплату главным образом американских компаний. Так, концерн «Бетлехем Стил» подрядился изготовить для Парижа по французским же чертежам 10 тысяч 75-миллиметровых пушек и три тысячи 105-миллиметровых гаубиц. Форду достался заказ на 12 тысяч однотонных автомобилей, фирме «Кольт» – на 35 тысяч пулемётов, заводы в Лоуэле и Бриджпорте обязались поставить сто миллионов винтовочных патронов. Кроме того, на американских заводах и фабриках для оснащения армий европейских союзников выпускались кожаные ботинки, шились шинели, штамповались стальные каски… Дальновидный (или просто хорошо осведомлённый) президент Вильсон обязал техасских ковбоев вдвое увеличить поголовье лошадей, а перед тихоокеанскими китобойными флотилиями поставил задачу обеспечить троекратный рост добычи рыбьего жира.
Американское оружие стало прибывать в Европу осенью 1913 года. Опасаясь, что в случае «молниеносной» войны можно не успеть провести всеобщую мобилизацию, союзники по Антанте начали увеличивать численность своих вооружённых сил заранее. Причём комплектовать растущую как на дрожжах армию личным составом в значительной степени приходилось за счёт вербовки туземного населения в принадлежавших им колониях. В Марсель, Бордо, Саутгемптон и Ливерпуль потянулись пассажирские пароходы, до отказа набитые зулусами и индусами, бушменами и туарегами, сикхами и зуавами. Зажиточные призывники ехали вместе со своими многочисленными жёнами, верблюдами и домочадцами. Лондонские и парижские вокзалы, ставшие главными перевалочными базами орд рекрутированных туземцев, превратились в некий симбиоз Вавилона, Содома и Гоморры. Ужас жителей обеих европейских столиц невозможно передать словами, хотя русские и немецкие журналисты пытались это сделать, соревнуясь друг с другом в злорадстве и изощрённом сарказме. «На Елисейских полях я насчитал более сорока пяти шатров, в которых временно поселились прибывшие из Северной Африки бедуины, – писал корреспондент «Петербургских ведомостей», скрывавшийся под псевдонимом А.К-овъ. – Говорят, поезда не справляются с перевозкой всех мобилизованных африканцев, вокзалы переполнены, и поэтому гости из южных стран растекаются по Парижу, располагаясь на ночлег на газонах и в парках. Здесь, на Елисейских полях, будущие солдаты «непобедимой французской армии», ни слова не понимающие по-французски, сушат свои вонючие бедуинские халаты, режут и свежуют привезённых с собой баранов и, извиняюсь, прилюдно справляют естественные потребности… Утончённый Париж ныне превратился в подобие цыганского табора или багдадского базара».