Сергей Балакин – Союз трёх императоров (страница 4)
В Морском корпусе к обладателю столь экзотических имени и фамилии сразу же приклеилось множество прозвищ: Мундель, Гремислон, Гремизвон, Грехослав, Грехомундич, Му-Неверный и несколько других, совсем неприличных. Но он в силу своего характера не обижался, а наиболее языкастым сотоварищам отвечал тем же – придумывал им прозвища и сочинял язвительные эпиграммы. Мунивердич обладал чувством юмора и был не лишён поэтического дара, хотя сам скромно называл своё сочинительство «стихоплётством».
Помнится, как-то перед входом своего приятеля в класс Казанцев громко объявил с трагическими интонациями в голосе:
– Так приходит Слава Мунди!
Разумеется, появление через пару секунд Мунивердича вызвало взрыв хохота, и у него появились ещё два прозвища – Слава Мунди и Глорий Мунди. Тогдашние кадеты (если быть точным, воспитанники) Морского корпуса изучали латынь, и поговорка «Sic transit gloria mundi» (Так проходит мирская слава) им была хорошо знакома.
Впрочем, Казанцеву Гремислав отплатил тем же: прозвища Коза, Казан-Байрам и Вова-Казанова – его рук (вернее, языка) дело.
Правда, озорство и ехидство – это едва ли не единственные общие черты характера двух однокашников. Мунивердич гораздо лучше преуспевал в учении, любил во всём порядок… И вообще, его внешняя легкомысленность была лишь маской, под которой скрывалось серьёзное отношение к жизни. Грубо говоря, Казанцев – это энергичный разгильдяй, а Мунивердич – весёлый аккуратист.
Третьим в их компании был курляндский барон Роман Аренс. Он происходил из родовитой, но очень бедной семьи. На какую-либо помощь от родственников Аренсу рассчитывать не приходилось, он экономил на всём и не упускал возможности подзаработать, если появлялась хоть малейшая возможность это сделать.
– Подозреваю, что ты на самом деле цыганский барон, – говорил Казанцев, намекая на его предпринимательские способности. А Мунивердич посвятил другу шутливую эпиграмму, в которой обыграл ещё одну черту его характера – присущий ему, хотя и слегка завуалированный антисемитизм:
Аренс был трудолюбив, усидчив и учился на «отлично». Его часто принимали за родственника известного историка и профессора Николаевской военно-морской академии Евгения Ивановича Аренса. Вообще, в Российском флоте существовала целая династия Аренсов, и многие её представители дослужились до весьма высоких постов. Однако Роман был всего-навсего их однофамильцем.
За шесть лет, проведённых в стенах корпуса, друзья неоднократно ссорились, мирились, вместе участвовали в разного рода «шкодах» – разыгрывали преподавателей (иногда совсем не безобидно), зашивали простыни одноклассникам, бегали в самоволки, нелегально проносили вино, после сдачи экзамена устраивали ритуальное сожжение астрономического альманаха…
Первую морскую практику друзья проходили в Финском заливе на учебном корвете «Верный». Им пришлось нелегко: во-первых, они угодили в порядочный шторм и однажды убирали паруса при сильнейшем ветре с дождём, после чего простудились, а Аренс вообще слёг с воспалением лёгких. Во-вторых, руководитель практики капитан 2-го ранга Дерибас оказался сущим зверем… Скорее даже не зверем, а редкостной скотиной! Кадеты меж собой именовали его Дерижопом, а корвет – «Скверным». Между прочим, все почему-то считали, что «Верный-Скверный» когда-то был парусно-паровым крейсером, на котором якобы даже служил мичманом будущий писатель Константин Станюкович. В действительности это судно было не таким уж старым и изначально строилось как учебное. Но легенда жила и исправно передавалась от старших воспитанников корпуса младшим.
Больше всех Дерижоп невзлюбил Мунивердича – вероятно, потому, что он никак не мог запомнить его фамилию. Каждый раз он обращался к нему одинаково:
– Кадет Муди… Как?
– Му-ни-вер-дич!
– Мунивердич… Ни хрена себе фамилия!
– А что вам не нравится? Знатная славянская фамилия с итальянскими корнями, известна с тринадцатого века… Со мной в гимназии учился Мося Прошман-Дыркин. Вот уж действительно фамилия! И ничего, живёт и в ус не дует. В люди, говорят, выбился.
В принципе, Гремислав не сказал ничего обидного – по крайней мере, так ему казалось. И он был очень удивлён, когда получил за свой ответ-комментарий трое суток карцера.
После летней практики кадетам присвоили звание гардемарин. Им вручили погоны с увесистыми латунными якорями и личное оружие – палаши в чёрных ножнах. Последние два года обучения в среднем и старшем специальных классах воспитанники могли считать себя «почти офицерами».
Из 119 выпускников Морского корпуса отличник Аренс стал вторым по успеваемости. Двоечник Казанцев оказался тоже вторым, только с конца. Ну, а Мунивердич, как и следовало ожидать, попал в середину списка. В учёбе он всегда был крепким середнячком.
Роман Аренс использовал своё право выбора места службы и отправился в Германию, где проходил испытания построенный для России лёгкий крейсер «Муравьёв-Амурский». На этом же корабле он гардемарином отправился в пункт своего предписания – во Владивосток. Сибирская флотилия, несмотря на свою малочисленность, считалась перспективным местом службы: там можно было быстро сделать карьеру. Не секрет, что морское министерство планировало в течение ближайших пяти лет превратить флотилию в могучий Тихоокеанский флот, способный бросить вызов нынешнему господству Японии в дальневосточных морях.
Недели три назад Казанцев получил от Аренса письмо, отправленное из Шанхая. Рома писал, что в очередное практическое плавание к берегам Китая и Кореи он ушёл в новой должности помощника вахтенного начальника. Свой крейсер «Муравьёв-Амурский» он трогательно называл: «наш «Мур-Мур»…
Мунивердич неожиданно для многих, в том числе и для своих друзей, вызвался служить в морскую авиацию и отправился на шестимесячные курсы летунов в Нижний Новгород. По их окончании получил назначение на Черноморский флот и прибыл в Севастополь. Казанцев искренне обрадовался встрече с другом. Он уже освоился в городе и теперь водил Мунивердича по кабакам и бульварам с видом знатока-краеведа.
Черноморский авиаотряд был укомплектован преимущественно «пятаками» – новейшими отечественными летающими лодками М-5 конструкции Д.П.Григоровича (последний к морскому министру Григоровичу никакого отношения не имеет). «Пятак» с его изящным фанерным корпусом, обводами похожим на скоростной катер, в то время был, пожалуй, самым совершенным гидросамолётом в мире. Ротативный мотор мощностью в сто лошадиных сил, оснащённый толкающим винтом, позволял развивать скорость порядка ста вёрст в час. Гидропланы – а их насчитывалось около двух десятков – базировались за городской чертой, в Круглой бухте.
Поначалу Казанцев не понимал выбора Мунделя. Полёты на аэроплане казались ему чем-то вроде цирковых трюков, развлечением публики. Променять на них романтику флотской службы для выпускника Морского корпуса он считал недостойным.
То ли дело: дальние походы, недели и месяцы в открытом море, сотни нижних чинов в подчинении, братство морских офицеров… А что у летунов? Поднимаешься на полчаса в воздух, сам крутишь штурвал и жмёшь на педали… Чувствуешь себя при этом не то жокеем, не то циркачом. О военном значении авиации моряки продолжали говорить с иронией.
Но очень быстро мнение об авиаторах переменилось. Манёвры флота показали, что для ведения разведки аэроплан просто незаменим. Да и бомбометание с воздуха при определённых навыках пилота может стать довольно точным.
Ну, и об ощущениях… Когда Мунивердич с восторгом рассказывал о своих первых самостоятельных полётах, все присутствовавшие ему откровенно завидовали. Многовековая мечта человечества подняться в небо наконец стала былью.
Казанцев стал просить своего друга как-нибудь прокатить его на аэроплане. Ему тоже очень захотелось взглянуть на севастопольские бухты с высоты птичьего полёта. Мунивердич обещал, но каждый раз что-то мешало осуществить задуманное. Так уж вышло, что выполнить своё обещание Мунивердич смог только через четыре года и при весьма драматических обстоятельствах. Но об этом мы расскажем позже…
– Ну что, Вова-Казанова, заждался? – хлопнул его по плечу тихо подкравшийся сзади Мундель. – Извини, дружище: задержался у дамы сердца!
Друг лукавил: не было у него никакой дамы сердца. А задержало его начальство, заставившее принимать неожиданно прибывшие бочки с авиационным бензином. Но Мунивердич знал, что правдивое объяснение Казанцев не воспримет адекватно, поэтому и выдумал другую причину своего опоздания. Он знал, что уж она-то в глазах Казановы точно будет уважительной.
– У тебя, никак, появилась пассия? – удивился Казанцев – Ну и кто же она?
– О-о-о! – протяжно пропел Мунивердич с иронией в голосе. – О-о-очаровательная барышня с золотистыми локонами и ресницами длиною в дюйм!
– Познакомь!
– Ни за что!
– Отчего так?
– Ха! О тебе же, негодяе, забочусь. Она та-а-акая красавица, что ты точно сойдёшь с ума. Только о ней и будешь думать. Службу забросишь, карьеру испортишь… Нет, не проси! Не познакомлю – зачем ломать тебе жизнь?
Вообще-то Казанцев и Мунивердич договорились сегодня о встрече, чтобы пойти в ресторан и отметить годовщину важного события. Ровно год назад они получили золотые погоны, то есть стали полноправными офицерами Российского Императорского флота. Успешно сдав практические экзамены специальной комиссии, они были произведены из корабельных гардемарин в мичманы (точнее, в мичмана, как говорили уважающие себя моряки). С того дня начался отсчёт времени нового этапа их по-настоящему самостоятельной жизни.