Сергей Арьков – Всем сосать! (страница 99)

В этот момент предводительница сектантов заметила Васю. Вскинув меч, она гневно завопила:

– Принесите мне его яйца!

У Васи потемнело в глазах. Он не знал, как эти маньяки выследили его. Возможно, пока он находился в их логове, ему тишком вживили чип. Или за ним непрерывно велась полномасштабная слежка. Так или иначе, но рыцари ордена непрочного бытия нагрянули сюда. Они пришли бороться со злом и резать яйца.

Емельян вскинул пулемет и дал по рыцарям очередь. Двое из них отмучились на месте, остальные, быстро рассредоточившись, попрятались за металлическими ящиками и малыми кораблями.

– Василий, вы знаете этих людей? – спросила Ксюша.

– Первый раз наблюдаю данных пидоров! – побожился Вася.

– Но та старая некрасивая женщина сообщила, что желает заполучить именно ваши яйца.

Ксюша задумчиво нахмурилась и добавила:

– Яйца? Не понимаю. Разве вы способны их откладывать?

Емельян выпустил в рыцарей еще одну очередь, после чего бросил на пол бесполезный пулемет. Патроны закончились. Отстреливаться больше было нечем.

– Бежим! – крикнула Анемия. – Лестница там.

Отряд бросился за ней. Рыцари заметили вражеское отступление и ринулись в атаку. Впереди их войска неслась безумная предводительница, и страшным голосом требовала немедленно подать ей Васины яйца на блюдечке.

Лишь в самый последний момент Анемия успела захлопнуть люк перед носом сектантов. Те принялись бесноваться снаружи. Было слышно, как они стучат клинками мечей по железной поверхности двери.

– Теперь поспешим на капитанский мостик, – сказала Анемия, и указала на поднимающуюся спиралью узкую лестницу.

Они зашагали вверх, слыша сквозь переборку крики и угрозы озверевших рыцарей.

85

Лестница привела отряд к очередной двери. Когда Анемия справилась с замком и открыла ее, Вася увидел перед собой большой круглый зал с рядами потухших экранов, кресел, диковинных клавиатур и множеством таинственного оборудования. Все здесь выглядело безжизненным и давно заброшенным. На полу, панелях и мониторах лежал толстенный слой пыли. Главный экран – огромный черный прямоугольник, своей ворсистостью напоминал ковер.

– Вы только ничего не трогайте, – попросила Анемия. – Я попытаюсь перевести на мостик часть энергии реактора.

Она взялась за дело, а Вася, послушно застывший в дверях вместе с остальными, напряженно прислушивался. Больше всего он боялся различить в могильной тиши корабля набирающий силу голос безумной старухи, жаждущей его яиц. Одержимость сектантки пугала. Эта фиксация на чужих яйцах и страстная тяга к их обладанию определенно указывала на серьезные психические отклонения.

Вампирше, наконец, удалось пробудить компьютер от многолетнего сна. Капитанский мостик начал медленно оживать. Вспыхивали лампочки, начинали светить экраны, послышалось мерное гудение вентиляции. Затем с видимым трудом проснулся от спячки главный экран. Минуты три по его поверхности лениво ползли колонки цифр и ряды непонятных символов. Те сменились окном для ввода пароля. Анемия пробежалась пальцами по клавиатуре. Экран погас. Когда он засветился вновь, на нем появилась какая-то надпись.

– Ага! – обрадовалась Анемия. – Значит, компьютер все же получал какие-то крохи энергии. Этого хватило, чтобы собрать информацию и составить отчет за минувшие....

Она запнулась, а затем произнесла помертвевшим голосом:

– Пятьдесят тысяч лет. Вот, значит, сколько я проспала.

Отчет оказался в текстовой форме. Поскольку никто из присутствующих не мог бегло читать кровопись, Анемии пришлось отдуваться вслух. Читала она не все, многое пропуская и концентрируя внимание лишь на ключевых моментах.

– После того, как остатки экипажа погрузились в сон, – заговорила Анемия, бегая глазами по строчкам на экране, – обезьяны, под воздействием генератора, начали стремительно превращаться в людей. В то же время одичавшие вампиры деградировали все больше, пока не сравнялись умом с обезьянами. Некоторые из вампиров даже поселились среди обезьян и переняли их образ жизни.

Она прокрутила часть текста.

– По мере того, как обезьяны умнели и становились людьми, они все острее ощущали свое отличие от поселившихся среди них вампиров и угрозу, исходящую от последних. В какой-то момент вампирам пришлось оставить людские сообщества и обосноваться вдали от них.

Следом шло долгое и скучное перечисление обезьяньих достижений на пути эволюции. Анемия пропустила его с чистой совестью.

– Ага, вот здесь интересно, – произнесла она. – Развитие человеческого вида достигло определенных высот. Обезьяньи мозги усложнились настолько, что выработали способность к абстрактному мышлению. Это, в свою очередь, спровоцировало возникновение культуры, и, в частности, бурное развитие мифотворчества. Люди наперебой взялись выдумывать различных существ, якобы населяющих этот мир наравне с ними, что явилось тупиковым, но на тот момент единственно возможным, способом познания окружающей действительности. В поисках объяснения событий и явлений своей среды обитания обезьяны пошли по пути наименьшего сопротивления, не ища ответы, но выдумывая их на ходу. Во всем вокруг им виделась деятельность неких тайных сил потустороннего типа. В звуках грома они слышали грохот небесного барабана, солнце представлялось им горящим в небе костром, а благополучие или отсутствие оного целиком зависело от благосклонности незримых сущностей.

Но особой популярностью среди обезьяньего поголовья пользовались выдумки о мертвецах. Смерть как явление оставалась загадкой для тупых мозгов дикарей. Умерший человек рождал в них болезненное любопытство и безотчетный страх. Не понимая природы смерти, дикари не могли осознать естественности и неизбежности подобного события. Смерть стала казаться им переходом из одного, живого состояния, в иное, непостижимое и зловещее. С укоренением этого заблуждения связан усложнившийся погребальный обряд, включавший в себя процедуру обезвреживания покойника. Если на заре развития обезьяньей популяции мертвые особи гнили там, где упали, а позже оттаскивались подальше от стоянки, дабы не портить окружающим настроение своим специфическим ароматом и видом, то со временем перечень посмертных манипуляций значительно возрос. Что только дикари ни делали со своими усопшими: мертвецам подрезали сухожилия, связывали их, ломали кости, иногда расчленяли и складывали в могилу кусками. При этом обезьяны руководствовались не столько почтением к телу усопшего, сколько страхом перед ним. Ни у кого из них не было уверенности в том, что мертвец не сможет вдруг встать и начать действовать. А логика подсказывала, что еще как может. Вот человек был жив. Он ходил, говорил, вытесывал каменные орудия и собирал коренья. А теперь он мертв. Он не двигается, не дышит, он холодный и плохо пахнет. С ним произошла непостижимая метаморфоза. А раз она произошла один раз, почему бы ей не произойти дважды, трижды и так далее. Почему бы мертвецу вдруг не встать и не сделать что-нибудь? Что-нибудь хорошее…. Ну вот сомнительно. Жизнь первобытных дикарей была не сахар, приятными сюрпризами не богатая. На что-то хорошее в те годы никто не рассчитывал. А вот на плохое – сколько угодно. И оживший мертвец так же воспринимался как некий источник угрозы, хотя бы в силу своей непостижимой природы.

Вера в то, что мертвец способен ожить и нагрянуть в гости, вынуждала хоронить усопших подальше от человеческого жилья. Для этих целей использовались темные глубокие пещеры, где покойных не просто закапывали, но и зачастую заваливали камнями, чтобы затруднить последним путь наружу. Но постепенно и эти меры стали казаться недостаточными.

Мертвое тело наделяли все более непостижимыми и фантастическими свойствами. Теперь опасаться стоило не только плоти, погребенной в могиле, но и духа, привязанного к останкам. При этом дух не воспринимался чем-то, равным прежде живому человеку. Даже если умерший при жизни был добр и почитаем всеми, дух его мог оказаться враждебен и одержим злодействами. Эта вера породила еще большее усложнение погребального обряда. Теперь уже недостаточно было правильно утилизировать останки. Раз уж основную угрозу представлял дух, его и следовало укротить, для чего меры физического воздействия были бесполезны. Здесь в ход пошли ритуалы и колдовские практики, зародившие институт шаманства. Отныне основной упор при погребениях делался на правильную утилизацию не тела, но духа. Задобренный дух не станет вредить живым. Но дух озлобленный может проникнуться чувством мести и лихо напакостить.

Желая избегнуть подобного, дикари применяли разные методы ублажения духа. Перечень их бесконечно велик. Классическим примером может служить погребальная тризна с последующим погружением в могилу оставшихся после нее объедков. Это типичный случай кормления покойника. При этом насыщается не тело, но дух умершего, который, будучи сытым и довольным, не станет причинять зла живым. А отсюда оставался один шаг до идеи жертвоприношения – преподнесения в дар духу другого духа. Духа животного, или духа человека. Подобная практика распространилась повсеместно и укоренилась на многие тысячелетия.

Но жизнь дикарей была тяжела. Каждый день случалось какое-то дерьмо. Кого-то задирал медведь, кто-то падал с дерева и сворачивал шею, жены изменяли мужьям, детей поедали крокодилы. В силу своей тупости, дикари не могли, да и не пытались, найти естественных объяснений всем творящимся с ними несчастьям. Все плохое, а равно и хорошее, они приписывали проискам духов. А поскольку погребальные обряды совершались неукоснительно, но несчастий не становилось меньше, был сделан вполне логичный вывод – некоторые духи злы по своей сути, и сколько их ни ублажай, таковыми и останутся. Это стало первым шагом к идее изначального самостоятельного зла. Зло перестало восприниматься как эпизодическое проявление, вызванное различными факторами. Зло стало самостоятельным явлением. Обряды и церемонии могли частично оградить от него, но не спасти полностью. А если существует зло, то существуют и его носители – монстры, одержимые стремлением причинять вред людям.