Сергей Анисимов – Триединство Бога: аргументы, история, проблемы, реальность (страница 31)

Ранние рукописи, такие как P45 (III век), P74 (VII век), Синайская (IV век), Ватиканская (IV век), Александрийская (V век), C (V век), L (VIII век) и Ψ (IX век), опускают стих Деян.8:37. Самая ранняя из сохранившихся рукописей, содержащая этот стих, – это E VI века. Однако ранние латинские отцы церкви, такие как Ириней Лионский и Киприан Карфагенский, знали об этом стихе (они – самые ранние, до них об этом стихе также никто не знал)122.

В частности, Ириней писал в своем труде «Против ересей» (ориентировочно в 185-190 гг)123:

«кого возвещал Филипп евнуху царицы Эфиопской, возвращавшемуся из Иерусалима и читавшему пророка Исаию, когда он был с ним один на один? Не Того ли, о Ком сказал пророк: «как овца веден был Он на заклание и как агнец пред стригущим его безгласен, так Он не отверзает уст Своих. Род же Его кто изъяснить? ибо жизнь Его возьмется от земли»; и что Сей есть Иисус; и в Нем исполнилось Писание как сам евнух уверовал и тотчас требуя креститься сказал: «верую, что Иисус есть Сын Божий»».

А вот что пишет Киприан Карфагенский (250 г.)124:

«В Деяниях апостолов: «Вот вода; что же мешает мне креститься? Тогда Филипп сказал: если веруешь всем сердцем твоим, то можешь»».

Эти цитаты отцов предшествуют всем существующим рукописям, в которых этот стих отсутствует. Следовательно, этот стих присутствовал в ныне утерянных старолатинских рукописях Деяний конца II – середины III века.

Обратите внимание: данная вставка является ничем иным, как крещальной формулой («верую, что Иисус есть Сын Божий»), о которой до Иринея Лионского никто не знал, и лишь в изучаемый нами период сакрализации крещения эту формулу упоминают несколько латинских отцов.

Попробуем реконструировать причины появления и последующего исчезновения данной вставки.

Поскольку в Деяниях распространенной являлась практика крещения во имя Христа, на общем фоне сакрализации крещения в каких-то местностях Римской империи эта практика могла привести к возникновению крещальной формулы «верую, что Иисус есть Сын Божий», переписчик мог указать на полях переписываемой им латинской рукописи Деяний эту формулу как возможную при крещении евнуха, и затем формула попала в саму рукопись в виде стиха Деян.8:37 (на который, возможно, также повлияли споры о допустимости крещения младенцев), где ее впоследствии увидели латинские отцы. Но когда тринитарная формула вытеснила формулу Деян.8:37, данный стих потерял актуальность, и рукописи Деяний «привели в соответствие».

В любом случае, тринитарная формула крещения возникла не самостоятельным образом, не на общем идеальном фоне якобы во исполнение «Великого поручения» (о котором в современной редакции Мф.28:19 никто из апостолов не знал), а как элемент более поздней тенденции к сакрализации обряда крещения, на фоне конкуренции с другими формулами, в общем контексте отклонений от новозаветного учения.

Но почему же именно тринитарная формула крещения вытеснила все остальные формулы и закрепилась? Вероятно, она в большей степени отвечала целям противодействия гностицизму.

Как тринитарная формула отвечала на гностические вызовы

Давайте посмотрим, каким именно образом тринитарная формула крещения могла служить ответом на конкретные гностические заблуждения, инструментом борьбы с ересью.

❏ Против учения о далеком, неведомом Боге-Отце тринитарная формула утверждала: Бог, к которому обращаются христиане, – это Отец Иисуса Христа. Он не является далеким и неведомым, так как Он открыл себя в Иисусе Христе и действует в мире через Святого Духа. Он – Творец мира, а не злой демиург.

Таким образом, крещение «во имя Отца» является актом вступления в завет именно с этим Богом-Творцом и Отцом.

❏ Против представлений о Христе как призраке тринитарная формула утверждала: Сын – это не призрак, а реальный Иисус Христос, чья человеческая жизнь, смерть и воскресение были историческими событиями.

Таким образом, крещение «во имя Сына» означало соединение с тем самым Иисусом, который жил на земле. Это было невозможно, если Его человечество было иллюзией.

❏ Против безликости Святого Духа и гностического элитаризма, делившего людей на «духовных» и «плотских», тринитарная формула утверждала личностность Святого Духа и Его равенство Отцу и Сыну.

Таким образом, крещение «во имя Святого Духа» означало, что дар Духа был доступен каждому верующему по его вере, независимо от его знания и интеллектуальных способностей. Это разрушало духовный элитаризм гностиков и делало спасение доступным для всех.

В итоге, крещение стало единым для всех верующих обрядом вступления в церковь, а его краткая формула стала дополнительным (к символу веры) мощным инструментом для катехизации и апологетики, который коротко, четко и понятно выражал основы веры, противостоящей гностицизму.

Использование при крещении такой единой и неизменной формулы давало следующие преимущества:

❏ появился ясный критерий ортодоксии: община, крестившая «во имя Отца и Сына и Святого Духа», сразу определяла себя как противостоящую гностическим группам;

❏ дополнительная катехизизация верующих: произнося эти слова при самом важном в их жизни обряде, христиане с самого начала заучивали важнейшие истины христианской веры.

Почему ввести тринитарную формулу только в практику казалось недостаточным?

В условиях острой доктринальной борьбы одной лишь практики крещения по этой формуле могло оказаться недостаточно, проблема упиралась в авторитет источника.

Ириней Лионский пишет125:

«1. Когда обличают (еретиков) из Писаний, то они обращаются к обвинению самых Писаний, будто они неправильны, не имеют авторитета, различны по изложению, и (говорят), что из них истина не может быть открыта теми, кто не знает предания. Ибо (говорят) истина предана не чрез письмена, но живым голосом, и потому будто Павел сказал: «мы говорим премудрость между совершенными, премудрость же не мира сего» (1Кор. 11, 6). И этою премудростью каждый из них называет изобретенный им самим вымысел, так что, по их понятию, истина находится то в Валентине, то в Маркионе, то в Керинфе, а потом в Василиде, или в каком другом противоречащем им (учителе), который не мог ничего сказать, относящегося ко спасению. Ибо каждый из них, будучи совершенно превратного направления, не стыдится, искажая учение истины, проповедовать себя самого.

2. Когда же мы отсылаем их опять к тому преданию, которое происходит от апостолов и сохраняется в церквах чрез преемства пресвитеров, то они противятся преданию, говоря, что они премудрее не только пресвитеров, но и апостолов, и что они нашли чистую истину. Ибо (говорят) апостолы к словам Спасителя примешали нечто от закона, и не только апостолы, но и Сам Господь говорил то от Димиурга; то от средины, а иногда от высоты (Плиромы), они же несомненно, неповрежденно и чисто знают сокровенное таинство: бесстыднейшее богохульство против Творца! Итак, выходит, что они не согласны ни с Писаниями, ни с преданием».

Из слов Иринея Лионского следует, что во II – III веках в полемике с гностиками очень остро стояла проблема кодификации истины, придания ей общепризнанного авторитета.

Несмотря на споры вокруг авторитетности конкретных библейских текстов, Ириней считает необходимым усилить представление истины (продолжение предыдущего текста Иринея):

«3. С такими-то людьми мы должны, любезный друг, сражаться, – людьми, которые, подобно змеям, стараются отовсюду ускользнуть. Поэтому, должно противостать им со всех сторон, дабы некоторых из них выбить из их убежища и привести к обращению к истине. Ибо, хотя не легко обратиться душе, объятой заблуждением, но не совсем невозможно освободиться от заблуждения, как скоро представлена истина».

В словах Иринея мы видим атмосферу ожесточенной борьбы за истину, где каждый аргумент нуждался в максимальной авторитетной поддержке. В таком контексте наша гипотеза о редактуре текста (рассмотренная в предыдущей главе) подкрепляется исторической мотивацией.

Желание переводчика усилить уже существовавшую литургическую практику высочайшим авторитетом – прямыми словами воскресшего Христа в Евангелии – выглядит здесь не как злой умысел, а как полемически оправданный шаг.

Вывод

Если наша реконструкция верна, в пользу чего говорит очень много фактов, тринитарная формула крещения изначально была не перечнем «Личностей Бога», а предельно сжатым «символом веры», который вкратце содержал все, что было необходимо для опровержения гностицизма. Она одновременно утверждала творение (против демиурга), воплощение (против докетизма) и всеобщность спасения (против духовного элитаризма).

Это делало ее полезным инструментом в доктринальной борьбе II века, и именно это могло стать причиной ее возможного включения в текст Евангелия от Матфея – чтобы усилить «представление истины», выражаясь языком Иринея.

Таким образом, если рассматривать тринитарную формулу не как аутентичные слова Христа, а как результат исторического развития церковной мысли, то выглядит логичным следующий сценарий возникновения этой формулы: острая полемика с гностицизмом, требовавшая четких границ ортодоксии, могла стать тем катализатором, который превратил уже появившуюся литургическую практику (см. Дидахе) в целенаправленно сформулированное и впоследствии канонизированное учение.