Сергей Анисимов – Гнев терпеливого человека (страница 95)
Второй очевидной вещью было то, что командование белорусского Северо-Западного фронта и российского Западного координировали свои действия до минут. В 7.30 утра началось наступление 2-й Армии на Смоленск, в 12.30–13.00 – удары по противнику нанесли войска российских 1-й и 3-й Армий. Почти одновременно с этим перешел в наступление Восточный фронт, почти три недели не предпринимавший никаких активных действий. Зашевелились отряды и группы на Кавказе, востоке Украины, на территории Крымского полуострова: снабжаемые и координируемые понятно кем. Давно охватившее континент пламя двигалось тонкой полосой, в которой мгновенно сгорали роты и батареи, батальоны и дивизионы, звенья и эскадрильи.
Наступление белорусов разительно изменило баланс сил не только на северо-западном направлении, но и в целом. В этой обстановке начавшаяся уже передислокация американской 82-й Воздушно-десантной дивизии на юге и 1-й Пехотной дивизии на севере не могли быть завершены, и проблемные участки остались не прикрытыми. В частности, без обещанной помощи осталась батальонная боевая группа польской 12-й Щецинской механизированной дивизии. Командование поддержало ее тремя десятками самолето-вылетов, но этого было категорически недостаточно. А ведь за ней на несколько сотен километров была почти пустота. Прибалты давно растратили свои незначительные силы и резервы, защищать себя им было практически нечем. Одна из четырех пехотных бригад Армии обороны Эстонии дралась сейчас на центральном направлении, плечом к плечу с американской 3-й Пехотной дивизией; еще одна завязла в районе Москвы, в окружении. Две оставшихся были совершенно зелеными – называть их пехотными бригадами было преувеличением: это были скорее классические полицейские/охранные части, просто раздутые до штатов бригад. Техника у них была почти антикварной: вплоть до знаменитых американских М113 выпуска 60-х годов XX века, воевавших еще во Вьетнаме. Отличная штука для «борьбы с терроризмом» на чужой территории и как средство устрашения гражданских, но натуральное пушечное мясо для любой боевой техники следующего поколения. Для русских «Фаготов», «Штурмов», «Конкурсов» и «Метисов», для белорусских «Скифов», для Т-72 и Т-80, для «Су-25», «Ми-24» и «Ми-28». Одна из этих двух бригад действовала сейчас на Кавказе и, к слову, довольно эффективно. Вторая – ближе к дому, под русским Брянском, куда она вышла после продлившегося почти два месяца 2000-километрового марша из района своих операций на пике успеха «миротворцев»: Екатеринбург – Челябинск – Тобольск – Ишим. Но и Брянск тоже был слишком далеко. Вооруженные силы Литвы и Латвии были скромнее: каждая страна располагала двумя пехотными бригадами – кадровой и учебной. Кадровая литовская громко называлась «Железный Волк», ее батальоны носили имена королей и великих князей старой Литвы. Русские переиначили каждое из этих названий до предела неприлично – вот такая была в России традиция. Поведение что «Железных Волков», что остальных носителей демократии на оккупированной территории было таким, что выжившие местные жители ненавидели прибалтов лютейшей ненавистью. Это было все. Оставившая севернее оси своего главного удара Петербург, русская 1-я Новая армия проткнула хлипкую оборону поляков и прибалтов как лом фанеру и к полудню 18 ноября соединилась с передовыми подразделениями белорусов.
Собственно их 32-я бригада встретилась с ними в районе Валмиеры; про других Николай не знал. Что ему запомнилось «по дороге» – это совершенно разная реакция тех местных жителей, которых они могли видеть, на представившееся им зрелище: тылы русской мотострелковой бригады на полном ходу идут по ухоженному шоссе. Мимо пожарищ или дымных столбов, чаще образованных остатками горящей техники, реже домами. Грохочет впереди, грохочет позади, грохочет вокруг. Иногда грохочет даже высоко в небе, где в просветах между облаками видны обрывки спутанных петель инверсионных следов. Из окон домов вдоль шоссе свисают простыни, скатерти, сорочки – лишь бы белое. Жителей практически не видно – не идиоты. Но вот они видят одного, потом другого, потом третьего, пятого и десятого: эти вышли к самому асфальту. Женщина с онемевшим лицом, старуха с каким-то чахлым одиноким нарциссом в руке. Кривляющийся старик, вытянувшийся «во фронт» и отдающий честь прижатой к голой седой голове рукой. Сумасшедший? Мужчина средних лет с мальчиком-подростком: эти размахивают сине-черно-белыми флажками, кричат что-то неслышимое. С борта «Бережного» санитар показывает им средний палец правой руки и хохочет. Мужчина начинает потрясать кулаком, потом вдруг вытягивает руку в нацистском приветствии; подросток тут же в точности повторяет его жест. Их уже проносит мимо, но «Бережный» идет ровно в середине колонны. С какой-то из машин позади в стоящих дают с нескольких стволов: тех ломает пополам и отшвыривает метра на два. Николай равнодушно отворачиваться, картина для него привычна и ничем его не трогает. Только на краю сознания мелькает блеклая мысль о том, что нет, вовсе не все «не идиоты». Некоторые – идиоты совершенно точно.
Табличка с названием населенного пункта: «Mäetaguse». Название кажется смешным: корень в нем как бы слово «мяу». Что ж, в Петербурге есть район Мурино. В Финляндии есть поселок Tupikoti – бог их знает, что это означает; «koti» по-фински – это «дом». А где-то в Магаданской области есть поселок Мяунджа, это еще лучше… В сам эстонский Мяэтагузе они не сворачивают – проходят мимо. Через 2–3 километра впервые попадаются следы серьезного противодействия: стоят остовы сразу нескольких русских боевых машин, большинство из которых выгорело уже почти полностью. Минимум один танк Т-80, несколько БТР, несколько МТ-ЛБ. И ни одного чужака рядом. Накрыли с воздуха, вероятно. Они выходят из колонны, спешиваются. Лейтенант Карпов разворачивает своих и машет ему рукой, потом догадывается включить рацию. Николай слушает, коротко отвечает, и они двигаются дальше: тентованный «Урал» с помятой мордой пускает их в колонну перед собой, и они с благодарностью машут водиле руками, а тот скалится в ответ.
Слева прозрачный лес и за ним здоровенная промзона, справа тянутся сплошные поля и привычные невысокие лески: ни единого дома с этой стороны не видно. Крупный очаг пожара в одном из полей, но слишком далеко, не разобрать, что горит. Возможно, сбитый вертолет или даже самолет. Возможно, что-то еще. Всякое они уже видали. Километры, один за другим, ложатся под гусеницы. В кишках нарастает ноющая боль: это у него почти всегда так. Вот сейчас, вот еще несколько минут, вот еще…
Хрип в рации, слова команд. Неудобный планшет на коленях. Это у высокого начальства и у войсковых разведчиков – современные электронные планшеты. У тех, кто попроще и пониже званием – бумажные карты нулевых годов выпуска в старомодных кожаных планшетах, которые нужно носить на ремнях, на боку. Эти выпускали годах, наверное, вообще в 50-х. Такой был у дедушки.
У какого-то поселка с вообще непроизносимым названием Николай, получив очередную серию приказов, остановил и развернул свое отделение. Здесь раненых было много. Бой еще шел где-то впереди, причем недалеко. Ухало на западе совершенно по-марсиански. Земля вздрагивала и даже вроде бы не до конца распрямлялась после каждого тяжелого удара. Трескотня стрелковки была слышна отчетливо, и довольно близко, но доминировала именно артиллерия. Запад и север тонули в дыму, растекшимся широким полукругом, а на юге было чисто – там лежало здоровенное Чудское озеро. Именно там, кажется, ранние проводники демократии были когда-то не поняты русскими в своих лучших намерениях.
– Куда несете, два дебила?! Сюда давайте, на площадку! Оля, шоковый! Второй шоковый! Что ты ему вешаешь, дура? В жопу бирки, зеленкой на нем пиши! Филимонов, сюда с сумкой!
Медицинская сортировка, именуемая также «триаж». По-французски. Французы нормально в Первую мировую повоевали, надорвались на всю жизнь. Теперь ни одного француза в пределах тысячи километров отсюда нет и не будет. Годы назад его учили, что сортировка – это полковой уровень оказания медицинской помощи. Что батальонам он не нужен. Ну да, конечно. Не «не нужен», а недоступен. Это потому что с военврачами напряженка, с офицерами. Но он-то сейчас есть!
– Операционная в первую очередь! Эвакуация в первую очередь! Во вторую! В первую! Снова в первую! Шоковый! Этот легкий, потом! Бля, сколько в нем пулевых? Этого в первую!
– Мама! Мамочка! Мама!! Я умираю!!
– Крепче держи! Крепче! Оля! Посмей мне только вырубиться, мать твою! Еще тюбик ему! Филимонов!
Хруст под ногтями, кровяная взвесь в воздухе. Пальцы скользят, и трудно увидеть что-то в этой каше из обрывков тканей, и человек бьется под руками сразу уже троих, вкладывая все свои силы в крик. Попал.
– Еще зажим.
Кто-то вкладывает стальную рукоятку в ладонь, вытянутую вслепую назад. Теперь легче. Второй сосуд явно меньше калибром. Теперь у раненого есть шансы.
– Нормально. Филимонов, два флакона сразу ему! Оля, бинтуй. Следующего!
Следующий – девушка с выпученными глазами. Хрипит, не способная произнести ни слова. Но дергается, когда санитар одним движением громадных ножниц взрезает на ней бушлат, и гимнастерку под ним.