Сергей Анисимов – Гнев терпеливого человека (страница 88)

Старики, старухи, мужчины и женщины среднего возраста, молодежь, даже подростки. Поодиночке, парами, небольшими группами, состоящими из членов одной семьи или одного коллектива. Некоторые – с траурными повязками на рукавах. Считаные единицы – с плакатами, транспарантами, флагами. В сотне метров от трибуны группа мужчин в серых комбинезонах строительных рабочих – уже после начала демонстрации, но еще за какие-то минуты до того, как площадь заполнилась уже непроходимо, – установила импровизированную кольцевую стену из крепких стоек и вертикально прокинутых между ними фанерных щитов. Почти мгновенно на щиты стали вешать фотографии: мужчины и юноши, снятые в военной форме, в гражданском, – даже просто детские фотографии. Клали к подножию цветы и ставили зажженные свечи, трепещущие язычками пламени от дуновений ветра, пробивающегося через вырезанные в стенках фонариков отверстия. Фотографии крепили скобками, рубашечными булавками, кнопками с разноцветными пластиковыми хвостиками. У кого не было ничего – засовывали одну фотографию за край другой. Некоторые были уже с подписями, на некоторых делали надписи прямо на месте, передавая друг другу маркеры и шариковые ручки. Смеющийся парень со светлой прядью волос, выбившейся из-под берета; понизу криво, неверной рукой: «Мой добрый мальчик». Здоровенный мужчина в синей морской робе с голубым отложным воротничком – «Братик Бубби». Девушка в камуфляже – просто «Анна». Юноша в клетчатой рубахе и бейсболке, с таксой на руках – «Вернись ко мне живым». Вырванный из блокнота или ежедневника расчерченный полосками белый лист вместо фотографии – на нем наискосок: «ЗАЧЕМ?». И в куче гвоздик и ирисов: белый плюшевый медведик в окружении колышущихся огоньков, а за его спиной – громадный самодельный плакат с уже потекшими гуашевыми буквами. Фотокорреспондент «Berliner Zeitung» вытянул руку над плечами и прижал кнопку цифровой камеры, автоматически выбравшей фокус и сделавшей серию снимков с минимальными интервалами. «Дети из русского поезда! Ради Бога, простите наших сыновей. Они не виноваты».

Кадр, изменивший Европу окончательно.

Ноябрь

Они наконец-то начали воевать по-настоящему, и это было не похоже ни на что из уже довольно богатого жизненного опыта лейтенанта медицинской службы Ляхина. В 8-й панфиловской дивизии никого из них, конечно, не оставили, хотя это однозначно было бы здорово. Настрой у панфиловцев был очень серьезный. С разведчиками они четверо провели еще полные сутки, а потом их судьбу определил кто-то наверху. С ними самими ничего, в общем, даже не обсуждалось. У них только переспросили, принимали ли они присягу, после чего вписали имена и воинские звания лейтенанта, сержанта и двоих рядовых в несколько каких-то документов и перешли к следующим «добровольцам». В большинстве вооруженным чем попало местным жителям. Усталый, реально серый от усталости лейтенант с багровым пятном ожога на скуластом лице разбил нестройную толпу на два взвода из 20 человек каждый, пообещал всех официально поставить на довольствие и погнал скорым маршем куда-то в сторону встающего солнца. Пеший марш оказался напряженным по темпу, но довольно непродолжительным: на полдня. Тем более шли почти налегке – личное стрелковое оружие да носимый запас патронов. Потом был палаточный лагерь на краю какой-то хилой лесополосы, опрос мрачным и почти равнодушным офицером, быстрый осмотр фельдшером. Такие же быстрые осмотр и проверка оружия и либо замена, либо запись номеров уже имеющихся у них на руках единиц в очередные бумаги. Получение обмундирования. Получение того, что им требовалось, чтобы начать походить на людей правильного сорта. 3-й батальон, такая-то бригада. Мотострелковые войска, предназначенные, как гласило прямо доведенное до них определение, «для широкомасштабного ведения военных/боевых действий». Сухопутные, разумеется, войска, в просторечии именуемые «Армия». Вооруженные силы Российской Федерации.

Можно без труда догадаться, что ситуация была совершенно обычная. По очевидным признакам, более трети всех бойцов были не призванными в тылу, обученными и прибывшими с маршевыми ротами, а примерно такими же, как они. Уцелевшими одиночками и группками бойцов из состава разбитых в начале войны частей, дожившими до сегодняшнего дня и получившими второй шанс. Пережившими самое страшное жителями городов и поселков, сел и деревень. Прошедшими иногда сотни километров пешком, лишь бы в сторону своих, либо дождавшимися своих в руинах, землянках, норах. Бывшими или даже не бывшими, а действующими партизанами – случалось, что в состав батальонов вливались вполне боеспособные отряды большего или меньшего размера. Пусть нечасто, но такое случалось, и никакого удивления не вызывало. Не вызывала никакого удивления и их собственная история – оставшихся в живых после вероятной гибели всех остальных. Николай еще некоторое время надеялся. Расспрашивал Арсения, ничего не знавшего и проведшего много недель на койке монастыря, залечивая свое ранение. Когда была возможность – задавал дурацкие вопросы местным, стоявшим у дорог на пути движения их короткой колонны. Размышлял о том, насколько далеко марш увел их от той местности, где они провели столько непростых месяцев. Вскидывался при виде лиц, показавшихся ему похожими. Нет, все. Не просто нет никого уцелевших, кроме них. Не осталось вообще никаких свидетельств того, что они тут воевали: теряли друзей и убивали врагов. В то, что отряду, когда он еще существовал, удалось сбить сразу два вертолета, не поверил даже Арсений, который был полностью свой. Николай попытался рассказать об этом, самом главном из всех успехе проводившему очень поверхностную проверку офицеру, – тот только глаза закатил, тоже не поверив. Николай мысленно плюнул и решил не настаивать. Бог с ним, у контрразведчика наверняка были причины делить на пять все, что ему вешали на уши вылезшие из тощих местных лесочков бойцы. Бой расставит, кто чего стоит. А боев хватало: это они узнали не просто «довольно скоро», а почти сразу же, почти без паузы.

Рота, в которую сунули трех его младших ребят, была по многу раз потрепана и побита в боях и также много раз пополнялась. Дисциплину командир роты насаждал не просто железной, а стальной рукой: никакой партизанской вольницы здесь не было и в помине. «Здесь вам не тут, здесь Армия!» – говорил капитан по поводу и без. Даже не говорил – Рычал. И именно так – с большой буквы. Капитан Буханкин, довольно молодой для своего звания и вообще не вызывающий желания пошутить над свой фамилией или придумать себе прозвище. Две вырезанные из тряпок нашивки за ранения на груди, одинокая ленточка ордена «За мужество» на самодельной колодке: просто кусочек латуни, обернутый двухцветным обрезком шелка сверху-вниз и пришитый за прорези по бокам. Самого Николая заткнули конкретным приказом, определив в медвзвод батальона. Командиром взвода оказался земляк, питерец, выпускник Военмеда, носивший простую фамилию Карпов. В батальоне он тоже был новичком, потому что медики здесь как-то не задерживались: выбывали. Один из санитаров, постарше других, подтвердил, что с офицерами в их взводе особенно плохо и что им уже давно сразу дают по два офицера на взвод, но толку от этого почти нет. Лейтенант Ляхин на такое только хмыкнул: теперь он был четко уверен, что его не убьют, пока он сполна не расквитается за всех своих ребят, по очень длинному списку. Молодой, но зато кадровый лейтенант Карпов поспрашивал бывшего резервиста Ляхина про его боевой опыт и поставил на вторую из командных должностей – на отделение сбора и эвакуации раненых. И своим заместителем, разумеется. Занимать должность санинструктора Николаю уже приходилось, этому он не удивился. Он наскоро проглядел одну из выданных ему книжек в засаленном бумажном переплете, так же наскоро принял имущество и расписался за него в целой стопке документов. Все это время он улыбался, и эта кривая улыбка оставалась с ним еще долго. Немногочисленные подчиненные смотрели понимающе: такое они тоже уже видали. Попятнанный и помятый со всех сторон МТ-ЛБ без вооружения, но с грубыми красными крестами на бортах, крыше и лбу. Механик-водитель-санитар, старший водитель-санитар, санинструктор, два санитара. Фельдшер-санинструктор был после двухлетнего медучилища, остальные без образования, только с курсами, но натасканы неплохо.

Ляхин едва успел проверить, где что у него лежит, и узнать своих людей по фамилиям, когда их кинули в бой. Первый его бой на этом месте. Ни остальные бумаги он получить не успел, ни начальнику медслужбы бригады представиться, ни вообще ничего. Пару магазинов к своему автомату он, впрочем, выпросил и успел набить. Бронежилет, разгрузку, ремень шлема подогнал, закрепил крашенные защитным цветом звездочки своего невысокого звания на погончиках бушлата. Гусеничный санитарный транспортер МТ-ЛБ нес на своей заднице выведенное не очень ровными буквами «БЕРЕЖНЫЙ» – его предшественники назвали железяку, будто эскадренный миноносец. Вонял и стучал он не меньше и не больше тех машин, на которых Николай начал войну. Пулевые выбоины и сколы в краске, потеки и царапины. Нормально.