Сергей Анисимов – Гнев терпеливого человека (страница 74)

– Здрасте, – машинально сказал Николай детям, которые неподвижно смотрели на него, не издавая ни единого звука. – Это что, ваши?

– Нет, – спокойно ответила женщина. – Сына.

– А сын где?

Она посмотрела на него, как на дыру в пространстве. Никак.

– А как нас зовут?

Это влезла Вика. Костя стоял за ее спиной, почему-то с открытым ртом. Было такое ощущение, что он стал ниже ростом.

– Петя и Людочка.

– Ой, глазки какие…

Вика вдруг заплакала. Крутанулась на месте, отворачиваясь от всех, наклонила голову, сжалась.

– Тихо, тихо…

– На моей сестры дочу похожа…

Николай с женщиной стояли у дверей, глядя, как Костя успокаивает плачущую Вику, а дети смотрят на это с открытыми ртами: мальчик в самодельной кроватке и девочка на буро-зеленом клетчатом мягком покрывале.

– Меня зовут Вера Сергеевна.

– Лейтенант Ляхин… Медицинская служба Военно-морского флота. Очень приятно… Это сержант Петрова, снайпер. Это ее второй номер, Костя… Рядовой Титов… Снаружи еще двое наших.

Женщина кивнула, продолжая посматривать то на детей, то на Вику с Костей, то на Николая.

– Мы… Дней уже десять как одни. Отряд разбит. Мы выходим к своим, чтобы драться дальше.

– Я поняла, – эти слова женщина сказала тихо и очень устало. – Я вижу. Мой сын тоже ушел. Оставил детей мне.

– А их мать?

Сказав эти слова вслух, Николай тут же пожалел об этом, но было уже поздно.

– Она не доехала. Они поздно сообразили. А город… Мы слишком далеко живем. Раньше казалось – это плохо, а теперь вот…

– Вера Сергеевна, а как называется это место?

– В каком смысле?

– Ваша деревня. Как она называется?

Женщина посмотрела с недоумением.

– Шапша. Вы не знаете? Куда ж вы шли?

– К Доможирово.

– Ого!

– Далеко это?

– Если через Люговичи, то километров с полсотни будет. Но туда лучше не ходить. Там база отдыха была для ненормальных каких-то, типа русских буддистов. И там сейчас, говорят, какая-то полицайская база. Ну, сейчас не знаю, но раньше была точно. Вначале.

– А если напрямик?

– Откуда мне знать? Напрямик короче, конечно. Я так не ходила, а вот вы…

Николай подумал, что они уже давно проскочили мимо своей цели на маршруте: на второй, наверное, день. Что странно, потому что монастырь стоял на довольно крупной реке, вдоль берегов которой располагалась целая цепочка населенных пунктов. На полтора с лишним десятка километров: от Александровщины на западе до Имочениц и Акуловой Горы на востоке. Не снесли же их все вровень с землей? Не заровняли же реку?

Николай решил подумать об этом позже – и правильно сделал. Вера довольно равнодушно предположила, какой у них был возможный маршрут, – последние километров восемь он, вроде бы, вел вдоль речки с тем же названием – Шапша. Потом она спокойно назвала еще один возможный маршрут, потом третий, и он бросил думать об этом вообще: как уж вышло, так и вышло.

Первую ночь они провели у нее, не решившись пойти куда-то еще. Несмотря на тесноту, спали прямо на полу в этом маленьком доме, на половичках, ежечасно просыпаясь от детского ворочанья и хныканья и уговаривающего шепота хозяйки. Зато в тепле. Часовых меняли четырежды за ночь, гремя в незнакомых сенях жестянками, ругаясь на шипящую в темноте кошку. Дети от этого просыпались окончательно и подолгу потом хныкали уже вдвоем. Наутро Вера уговорила Вику пройти по деревне, осмотреться. И то, что она сказала им правду, подтвердилось быстро: чужаков в деревне действительно не было сейчас и не было давно. Зато в деревне работало от батарей радио, кто-то из молодых время от времени на велосипеде добирался до соседних поселений покрупнее – вроде Бора или Ратигора, и, в общем, жители были более-менее в курсе общей ситуации. Средний возраст взрослого населения Шапши был за 60, – большая часть молодежи и нестарых мужчин ушла воевать в первый же месяц. Не вернулся пока ни один, и весточек от ушедших не было тоже ни одной. У многих жителей были родственники в городах Ленобласти, но своих и чужих беженцев в деревню прибыло мало, а из прибывших часть не задержалась, пошла и поехала дальше. Рассказы от оставшихся и проходивших были самые печальные. Все это вместе взятое сформировало очень четко очерченное «общественное мнение», и впервые за долгое время измученные бойцы почувствовали, что находятся в надежном месте. Даже странно.

Прямо в центре деревеньки стоял крепкий одноэтажный серо-кирпичный домик с простой табличкой: «Правление»; на крыше торчал короткий флагшток, но флага не было. Прямо напротив этого стоял еще один домик, явно давно заброшенный, с блеклой надписью краской: «ПРОДМАГ». Пахло здесь реально старым временем. На пару километров южнее деревни находился совсем уж микроскопический населенный пункт в одну улицу, однако с собственным названием – Агашово. Там жили еще человек пятнадцать. Вера знала по имени каждого и у себя, и там: и каждого старого, и каждого молодого, и каждого ребенка. Она довольно деловито и просто организовала им ночевку на два дома – троим и двоим, чтобы они чувствовали себя безопаснее, чем поодиночке. Жизнь в Шапше была, мягко говоря, не богатая, но осень есть осень – овощи, да яблоки, да дары леса, да мелкая, костлявая рыба из извилистой речки голодать пока не давали. Два яйца на пять человек гостей – это была роскошь. Пшенная каша с грибами – счастье. Жаренные на коровьем масле мелкие рыбешки – нечто прекрасное, почти забытое. Вера взяла на себя починку их изорванной одежды и целыми часами сидела рядом со своими малышами, работая иголкой и вырезая нужные заплаты из запасов старых тряпок. Как ни странно, Вика половину времени проводила, работая рядом с ней и малышами, о чем-то вполголоса общаясь. Николай подумал, что ей, конечно же, не хватало все это время просто спокойного, мирного общения, а они этого совершенно не понимали.

К слову, вторую половину своего времени Вика проводила точно так же, как и остальные бойцы, – обучая местную гопницкую молодежь азам военного дела. Без стрельбы, за острейшим дефицитом боеприпасов. Обучала теории стрельбы, сборке-разборке, правилам ухода, правилам техники безопасности, базовым принципам взаимодействия в паре и тройке, окапыванию… Часов по шесть в день она посвящала этому точно. Костя и Крок-Геннадьев по десять, а Фокин, наверное, все пятнадцать. Местные смотрели на всех четверых открыв рты, слушались безоговорочно, и это произвело на Николая весьма глубокое впечатление. Фокин вообще ходил гордый, как орел. Он явно уже полностью освоился тут, стремительно выучил, кого как зовут, и даже начал «провожаться» с кем-то из девиц своего возраста. К третьему дню лейтенант начал подумывать о том, чтобы оставить в Шапше/Агашово того же молодого Фокина в качестве преподавателя НВП и завхоза возможной будущей базы: если не для отряда, то хотя бы для их небольшой группы. Однако на первый же намек лейтенанта парень ответил радикальным и безоговорочным «нет». Себя он считал уже обстрелянным бойцом и слушать какие-либо аргументы не желал. Цели и задачи на не сильно, видимо, продолжительный остаток жизни у него были четкие и совершенно банальные: поквитаться за семью. Беречь себя для какого-то там смутного будущего он не собирался.

Неожиданно для себя самого лейтенант медслужбы Ляхин открыл в «правлении» неофициальный врачебный прием и старался сделать для местных, что мог. Упирая, понятное дело, больше на советы и доступную ему несложную амбулаторную хирургию. Молодые матери приводили детей, молодые и не очень молодые бабки приводили внуков, а заодно рассказывали и про свое не сильно крепкое здоровье. Старушки, старики и пожилые мужчины сидели на лавочках перед домиком бывшего «правления» десятками, стучались в импровизированную смотровую со своими обычными проблемами, до боли напоминая ему ушедшее без оглядки мирное время. Сейчас казалось: отдал бы половину запланированной в молодости жизни, лишь бы жить вот так – занимаясь мирным делом в домике с открытыми настежь окнами, без рева чужих самолетов над головой.

Наслушался он за эти дни многого, преимущественно нехорошего. Но больше всего поразило его то, что на развалинах России вдруг сама собой выросла концепция феодализма в самой неприглядной, отвратительной ее ипостаси. Оставшись без присмотра со стороны государства, даже не только банды, а и одиночки начали грабить и подчинять себе своих собственных соседей. И в значительном числе случаев – не ради сиюминутного обогащения или перераспределения чего-то в свою пользу: это-то было не удивительно ни для кого. А ради попытки выстроить долговременную и совершенно натуральную феодальную пирамиду: с крестьянами внизу и держащими их в кулаках графьями сверху, над ними. За неимением графьев наверх лезли самые разные люди – и самой распространенной их прослойкой оказались «крепкие хозяйственники» нижнего звена. Знающие своих жертв в лицо, не боящиеся трудностей и крови и уверенно идущие к своей цели: обеспечить счастье себе и своим потомкам на поколения вперед. Да, за счет быдла. Говорили, что именно такое происходило сейчас в полудюжине поселков и деревень в ближайшей же округе: в Пальгино, Шархиничах, Среднем и так далее. Говорили, что ровно то же самое началось было и здесь, в Шапше. Где их всех попытался согнуть в бараний рог бывший сосед и земляк: человек побогаче, посмелее и покрепче других. Которому было мало того, что у него уже есть, которому хотелось много больше. И который начал пускать в ход сначала кулак, а потом и охотничье ружье, для того чтобы добиться своего. И который почти что добился – потому что в деревне остались лишь бабы, дети и безобидные на вид мужички старших лет, дети и внуки которых ушли воевать за Родину. Но в сельской местности вообще как-то не приживается безобидность в истинном значении этого слова. Переставшего быть окружающим добрым соседом человека убили вместе с теми, на кого он полагался как на соратников и исполнителей своей воли. Скотину разобрали по домам, имущество не тронули, побрезговали; его богатый дом стоял все на том же месте. На этом история феодализма в деревеньке Шапша завершилась. А кое-где – продолжалась с большим успехом.