Сергей Анисимов – Гнев терпеливого человека (страница 41)

– Давай.

Николай тупо посмотрел, как боец отошел и вернулся с кружкой уже остывшего «чая», заваренного из местных трав. Заставить себя протянуть руку было усилием. Его действительно трясло от того, что он услышал при первом допросе капитана-вертолетчика. На то, что это была женщина, ему было плевать: в рукопашной она, пожалуй, была бы с ним на равных. В огневом бою – могла и превосходить, было в ней что-то такое… Многообещающее в этом отношении. И она явно была умной. Как и положено хорошему офицеру. Но она была полностью, безапелляционно уверена, что здесь, в России, она и ее товарищи выполняют благородную, нужную миссию. И стоит только как следует объяснить это русским – и те поймут, должны понять.

– Ваше правительство одурачивало вас. Много лет подряд. Вы не виноваты, – объясняла им капитан. – Режим Путина просто не мог выносить отсутствие внешнего врага. Именно поэтому Россия так очевидно готовилась к войне все последние годы. Кто-то из ближайших соседей неизбежно стал бы внешней жертвой русской агрессии, а собственное население вашей страны – жертвой внутренней. На которую возложили бы все расходы на агрессивную войну и на которую списали бы все потери. Это понятно всем, кроме вас! Всему цивилизованному западному миру!

На этом этапе они все сидели и слушали и даже не пытались перебивать – настолько обалдели.

– Неужели вам самим не хотелось перемен? Мирной, спокойной жизни? Почему вы не сместили правительство Путина сами? Все вместе, всей страной? Вам что, так нравилось нападать на соседние страны? То на одну, то на другую, по очереди? И держать в страхе все остальные? Вам нравилось часами стоять в очереди за хлебом, сидеть на ваших собраниях?

– Твою мать, мужики! Она что, совсем? – спросил в этом месте командир отряда по-русски. Не его спросил, всех вместе. – Какие очереди? Line – это ведь очередь, так? [15] Какие очереди?

Командир разведчиков оборвал женщину, даже прикрывшую глаза от избытка чувств. Четко, конкретно, не давая перебить, объяснил: никаких очередей за хлебом у них лет двадцать как нет. Никаких партсобраний тоже. Кто хочет заниматься политикой – тот занимается, но таких здесь люди не любят. А на кого Россия нападала последний раз, он с трудом может припомнить.

– На Прибалтику в этом году, – твердо ответила капитан. – И на Грузию всего несколько лет назад. На Чечню до этого. Десятилетия назад вы оккупировали всю Среднюю Азию, все восточноевропейские страны… Будете это отрицать?

Они все охренели в очередной раз. Ну да, про «Неспровоцированное нападение злой и нехорошей России на мирную и несчастную Грузию в 2008 году» знал весь мир. И про мирных и хороших чеченцев… И про «кровавую оккупацию» в 20-х годах XX века Узбекистана и прочих, а в 45-м уже Польши и ее соседей… Оккупацию, из цинизма сопровождавшуюся постройкой заводов, больниц и университетов… Да, про все это все слышали сто раз. Да хоть тысячу. Но военные-то должны быть адекватнее, критичнее? Хоть как-то фильтровать то, что им впаривают с голубых экранов?

Капитану снова пытались объяснять – она отбивала эти смешные попытки шутя, одну за другой. По ее мнению, у них всех были промыты мозги пропагандой Путина. Лично у Николая возникла очень конкретная ассоциация. Относительно недавняя «Мюнхенская речь» того же Путина: предметная, фактическая. О расширении НАТО на восток, об отделении Косово – обо всем, от чего было так больно русским. И что? Стало кому-то стыдно, неловко? Мигнуло у кого-то в голове, что раз за разом полагаться на свое право сильного – это не по правде, не по совести? Ну да, конечно! Основной реакцией во всем мире была следующая: «Да как смеет он! С нами, белыми и пушистыми, – да в таком тоне?!» И тут же во всех СМИ на всех европейских языках: «Россия развязывает новую Холодную Войну, Путин угрожает всему миру».

Так было каждый раз, и ровно так же было и здесь. Слова до капитана просто не доходили, аргументы ее только раздражали. Впрочем, выдавать какие-то свои она тоже быстро утомилась. В конце концов, это была не дискуссия. Она говорила, пыталась говорить с негодяями, убившими ее боевых друзей. Не просто выполнявших солдатский долг, а осуществлявших благородную миротворческую миссию на этой несчастной земле! Именно от них, от таких подлецов, как эти, она и ее друзья и товарищи пытались защищать русский народ. Этих уговаривать бесполезно, они ничего не понимали и не стремились ничего понять.

– Все, достаточно. Тема закрыта. Сейчас будет следующая фаза.

Кто-то криво усмехнулся словам командира, кто-то ругался себе под нос в четверть голоса. Поднялся и вздохнул особист. Что сейчас будет, они все знали, хотя пленных военнослужащих у них за все месяцы были считаные единицы. Тем более американцев, да тем более офицеров. Был один раз первый лейтенант из какой-то вспомогательной части, да и все, наверное. А тут целый капитан. Ценная птица.

Один из штабистов снова завел ту же песню про «Неужели ты сама не понимаешь?», но звучало это совсем уж неубедительно. Николай даже не пытался помочь с переводом этой хрени – не видел смысла напрягаться. Из вежливости штабисту дали с полминуты, и капитан машинально даже стала кивать головой, но… Плевать ей было на их слова, броню ее убежденности они даже не царапали. Она просто начала чувствовать по молчанию большинства, что сейчас будет что-то другое, и решила чуть сменить тактику. Притвориться, подыграть. Изредка поглядывая на пистолет в открытой кобуре ближайшего к ней русского. Выхватить, взвести, пока все сидят оцепенев. Попытаться вырваться из круга этих тупых баранов. Которые – очевидно же теперь – такие же негодяи, что и русские, с которыми боролись ее старшие товарищи в годы Холодной Войны. Коммунисты, пытавшиеся сделать «красной» половину мира и с большим трудом отброшенные назад в Корее и Вьетнаме. И потом еще дальше, после победы над СССР. Ее моральное превосходство над ними было неоспоримым. Еще бы только пистолет в руку – и…

Николай увидел, почувствовал это так отчетливо, что сам удивился. Давно у него такого не было. Сохраняя на лице удивленное выражение, встал. Придерживая рукой собственное оружие, подошел к сидящей на табуретке американке. Заглянул ей в глаза.

Сильная женщина. Убежденная. Она не сдастся, может только имитировать сдачу, чтобы выиграть время.

– Я вам не нужен больше?

– Нет, доктор. Как раз нужен. Мало ли…

Женщина моргнула, и выражение ее глаз изменилось. Он не понял, почему, но она спросила, не стесняясь:

– Ты доктор?

Николай кивнул.

– В смысле, врач?

– Да.

– Как ты можешь… С ними!

– Да ты смеешься, дорогая. Я такой же, как они. Мы все разные, конечно, но мы здесь все вместе. Ты видела каких-то других наших?

Фразы получались неправильные. Что на английском языке, что после мысленного перевода их на русский.

– Нет, – призналась капитан, – мы не контактируем.

– Ага… То есть про наше желание всех завоевать – это тебе кто-то через вторые руки передал… Да ладно, я не начинаю снова. С тобой все понятно уже. Меня просто про Чечню зацепило…

– Что?

– Про Чечню, – повторил он. С правильной английской интонацией: Че́чня. – Я был в Чечне, совсем молодым. Был там рабом.

Сказалось это просто, но он действительно слишком устал: и за вчерашний день, и за сегодняшний, едва начавшийся.

– Ты не слыхала про такое?

Снова что-то новое в глазах. Совсем уже другое, странное. Отличное от остального, что он там разглядел.

– Это было там нормальным. Нас много было в рабстве: и мальчики, и девочки. И постарше, и помоложе. Русские. Девочек трахали, мальчиков заставляли работать. Я молодой совсем был, потому и выжил. Вы все это поддерживали. Вы, американцы. И остальные за вами: тот самый «западный, цивилизованный мир». Мы, значит, не цивилизованные. Ты знаешь, в какой стране запустили в космос первую ракету? Ты знаешь, что такое спутник, кто такой Гагарин? Кто такие Пушкин, Попов, Басов?.. Вы были за то, чтобы мы, русские, были рабами – и вы были против, когда мы пытались освободиться… Я убил двух человек из тех, кто сделал меня рабом. Тех самых «мирных чеченцев», которых оккупировали и угнетали плохие русские, да? Если меня поймает какой-нибудь ваш суд, вы будете меня за это судить, так? Знаешь, капитан, да мне плевать! Я снова стал свободным, и не свихнулся даже. Да, стал врачом. Да, лечил людей. И тут пришли вы – брать меня в рабство заново. Брать в рабство нас всех, скопом. А тут, знаешь, жили свободные люди, которые не хотели и не хотят себе такой судьбы. Бывшие строители, бывшие бизнесмены, бывшие студенты, бывший врач. Удивительно, да? Тебе удивительно, капитан? Тебе, профессиональному военному?

Чернокожая женщина сидела оцепенев. Ее заметно трясло. Куда-то, в какую-то невидимую мишень внутри нее он попал своими словами со всей силы. И мимоходом в остальных попал тоже: кто-то знал про его прошлое, про его опыт, а кто-то и нет. Но ему действительно было уже наплевать.

– Гитлер всех русских собирался уничтожить или сделать рабами. И так прямо и говорил: «Русские – недочеловеки, мы всех их убьем». Вы умнее поступили. Вы пришли с рассказами о том, что вот сейчас нас начнете освобождать от наших тягот. А кто не хочет – тот будет уже сам виноват, вы его за это убьете, так? И те, кто сами умерли за все эти месяцы от вдруг вспыхнувших везде одновременно эпидемий, от рук убийц, просто от голода, – они тоже сами виноваты. Надо было вовремя Путина скинуть и назначить снова Ельцина или Горбачева. Чтобы всех нас продавали скопом. Тогда бы вы были довольны. Некоторое время. Черт, да ну вас всех… Русские Гитлера похоронили – и вас, сук, похороним. Я-то не доживу, но… Да пошло это все…