Сергей Александрович Васильев – Эпоха перемен: Curriculum vitae. Эпоха перемен. 1916. Эпоха перемен. 1917 (страница 41)
– Так вот почему мы не в расположении…
– Соображаешь, Айболит. Ну что, встать-то сможешь? Давай помогу!
При переходе в вертикальное положение пол опасно накренился, как палуба корабля во время качки. Вестибулярный аппарат шумно жаловался ушам на свою немощь, но руки Ёжика были крепки, и Григорий упал на них доверчиво, как в детстве падал в руки отца, ни мгновения не сомневаясь, что его подхватят и удержат.
– Ничего-ничего, Гриша, – ласково приговаривал майор, половчее перехватывая Гришкино обмякшее туловище, – я после контузии целый месяц на карачках путешествовал, говорить не мог, думал, скоро лаять начну. – И, замолчав, Лёшка вдруг неожиданно добавил, обращаясь в коридор к кому-то, стоявшему за его широкой спиной: – А-а-а, привет!
Обхватив друга за шею и подтянувшись на непослушных руках, Григорий выглянул из-за спины Ежова и вдруг увидел ангела. Нежное невесомое создание стояло, опершись о косяк, и смотрело на него изумрудными глазами, в которых плескалось столько сострадания и участия, что Распутин зажмурился, отгоняя видение.
Но когда открыл глаза, фигурка не исчезла, а приобрела отчётливые человеческие очертания. Вокруг иссиня-чёрных волос, обрамляющих ангельский лик, сиял светящийся ореол заходящего солнца, прячущегося за худенькой спиной. Казалось, солнечные лучи просвечивают тело насквозь, создавая иллюзию абсолютной бесплотности и воздушности. Черты лица, попадающие в тень, были размытыми и неопределёнными, отчего огромные глаза выделялись особо, приковывая взгляд, без остатка растворяя в себе всё окружающее пространство, поглощая бренное тело и бессмертную душу Григория…
– Добро вече! – прошептал ангел, не отрывая глаз от страдальчески искажённого лица Распутина.
– Кто это? – прохрипел легионер на ухо Ежову, вцепившись пальцами в его руку.
– О-о-о, как у нас всё запущено! – присвистнул Лёшка. – Не узнаешь свою няньку? Ну что ж, давай знакомиться! Даша, это Гриша! Гриша, это Даша!
– Душе́нка, – улыбнувшись, поправил ангел Ёжика.
– Как себя чувствуешь, ду́шенька? – собрав в кулак всю силу воли и стараясь не хрипеть, произнёс Распутин, удивляясь новым интонациям в своём голосе.
Ангелоподобное существо, очевидно, не поняв, что сказал Григорий, виновато опустило глаза, а Лёшка, наоборот, вытаращился на легионера, будто видел его впервые.
– Ты смотри, голос прорезался! Да какой певучий! – улыбнулся он во весь рот. – Дашенька, вы положительно влияете на самочувствие нашего Штирлица! Давайте-ка я его прислоню к чему-нибудь фундаментальному, например к дивану. Секунду… Держись, не падай, герой. Вот так! Если тебе прямо сейчас не требуется срочная путёвка в комнату раздумий, предлагаю вам пообщаться, а меня отпустить для выполнения разных служебных обязанностей. Даша, побудьте с ним немного. Если начнёт валиться – зовите!..
Весь этот фонтан красноречия Распутин пропустил мимо ушей, не отрывая взгляд от небесного создания, стоявшего напротив, и терзаясь всего одной мыслью: как он мог, как посмел не разглядеть эту красоту в том злосчастном доме на окраине покинутого села?!
– Эй, Айболит! – Лёшка помахал рукой перед глазами Григория и, увидев, что привлёк его внимание, дурашливо вытянулся во фрунт. – Разрешите идти?
– Да иди ты! – раздражённо бросил Распутин, поморщившись от такого шутовства, показавшегося ему абсолютно неуместным.
– Есть! – гаркнул Лёшка.
Душенка-душенька вздрогнула и удивлённо вскинула глаза, а майор, выскочив в коридор и удаляясь, прогудел как паровозный гудок: «Не шалите, I’ll be ba-a-ack!»
Эхо шумных шагов Ежова умолкло. Теперь Душенка и Григорий смотрели друг другу прямо в глаза, и каждый силился понять, что думает о нём визави, знакомство с которым случилось при столь обескураживающих обстоятельствах и продолжилось ничуть не менее драматично.
– За́хвалюем вам! – наконец прошептала девушка, поняв, что собеседник окончательно превратился в мебель.
– Извините…
Григорий чуть не чертыхнулся, сделав шаг навстречу и снова вынужденно схватившись за спинку дивана, чтобы не упасть.
Душенка молнией метнулась к легионеру, подставила своё худенькое плечико.
– Ocлони се на ме͑нe! Не плаши се! Я сама яка![38] – заворковала она чудным грудным контральто.
Позже Гриша узнал, что девушка сорвала голос, ругаясь на бандитов, и просто не могла себе позволить свой обычный тембр. Но в тот момент Распутину показалось, будто грациозная гибкая кошка изящно коснулась своим шёлковым боком его руки и заурчала-замурлыкала, утешая, убаюкивая, даря умиротворение и нечаянную тихую радость.
Она помогла ему опуститься обратно на диван, взяла его руку в свои ладошки и что-то спрашивала, снимая повязку, перебирая пальчиками кожу на запястье, а Гриша глупо улыбался, сознавая, что выглядит беспомощно и нелепо, но даже не пытаясь как-то приосаниться и сменить выражение лица. Часы остановились. Он выпал в межвременное пространство и жил там долго и счастливо, пока на улице не раздались отрывистые команды, а в коридоре – топот тяжёлых армейских берцев.
В комнату ворвался возбуждённый Ежов с глазами старика из сказки Пушкина, выменявшего свою старуху на золотую рыбку.
– Ну, Айболит, всё! Привезли твоего полунемецкого эскулапа, пойдём долги гостеприимства возвращать! Шустрый оказался пациент, чуть не сорвался с крючка. Албанцы его прямо в аэропорту подсекли, на виду у всей немецкой делегации. Ещё полчаса – и случился бы полный «ауфидерзен»!
– А теперь мы будем отвечать по-военному быстро, чётко и убедительно, – перевернув стул спинкой вперёд, усевшись на него, как на коня, и положив свои кулаки на верхнюю перекладину, отчеканил Ежов, упершись взглядом в Айвара.
Тот фыркнул, тряхнул головой, дёрнул пластиковые хомутики, намертво прицепившие его руки к ручкам стула, и насмешливо ответил по-русски:
– Вы, майор, с ума сошли или перепились на радости, что из своего российского гадюшника в приличную страну попали! Какие ответы? С какой стати? Это не я вам должен что-то говорить, а вы мне приносить извинения, пока дело не дошло до политиков, чтобы за ваши действия не пришлось оправдываться вашему алкашу-президенту!
Ежов, закатив глаза к потолку, со скучающим лицом выслушал гневную тираду эскулапа и печально вздохнул по её окончании.
– Ну вот не везёт мне категорически! Каждый раз одно и то же! Вы, Айвар Витолдович, совершенно не цените ни моё, ни собственное время! Ваши требования, к сожалению, невыполнимы. Знаете почему? Потому что вас тут нет! Никакого гражданина Латвии Веиньша на Балканах не было изначально, а доктора Августа Вуле три часа назад похитили на глазах у коллег члены какой-то албанской криминальной группировки и держат в заложниках неизвестно где. Кстати, абсолютно отмороженные ребята… Никто не знает, что они сейчас с вами вытворяют…
При этих словах в ладони майора вдруг оказался компактный охотничий нож и начал выписывать замысловатые пируэты между пальцами.
– Как же вы так неаккуратно потоптались на мозолях местной бандоты? У них межклановые разборки веками ведутся, а вы решили поучаствовать… С какой целью?
– Не суйте нос куда ни попадя, майор! Это не ваше дело!
– А у меня работа такая – совать нос не в свои дела.
Айвар перевёл глаза на Распутина, оставшегося сидеть у двери.
– Какой же ты дурак, Гриша! Какой же дистиллированный клинический идиот! – перешёл он на немецкий язык. – Из всех вариантов ты выбрал самый проигрышный! Из всех противостоящих сторон – самую бестолковую, где вообще не ценят людей и даже не понимают, как можно использовать профессионала! Потому у них всё наперекосяк и через жопу! Академики картошку копают, а сержанты изобретают оружие…
– Кстати, оружие получается неплохое, – заметил Распутин. – Американские морпехи в горячих точках почему-то обзаводятся в первую очередь именно им, оставляя хваленые М-16 только для парадов и интервью с корреспондентами. А Отечество… Его не выбирают, Айвар. Это не мундир, который можно повесить в шкаф или выбросить в мусорник.
– Три раза «ха», Гриша! Твоё Отечество само меняет мундиры и флаги чаще, чем приличные люди успевают выпить чашечку кофе!
– Ты опять ошибся! Все мундиры и флаги, что ты видел, – это части единого целого. Одно и то же явление, просто с разных сторон, при разном освещении в разное время суток. Ты сначала нашёл зуб медведя, потом поковырялся в его экскрементах и вдруг решил, что это разная фауна. Но лишь для твоего хуторского мышления медведь – слишком большое животное, чтобы существовать целиком.
– Гриша, ты болван! Нет и никогда уже не будет никакого целого медведя. Есть его ошмётки, распотрошённые и освежёванные англосаксонским гением, временно находящиеся в одной куче, покорно ждущие, пока могучая рука заокеанского хозяина отправит их поочерёдно на кухню цивилизованного человечества. Ты, Гриша, защищаешь миф, фикцию! Россия – это даже не голый король, а его бесплотный призрак! Мутное изображение на пожелтевшей от времени фотокарточке! Ты слепой, Гриша, если не видишь этого! Вы все тут слепцы! Несчастные люди!
Айвар в запальчивости опять перешёл на русский, невольно сделав Ежова соучастником диалога.
– Но майор, он хоть за свои звёздочки бьётся, за боевые и командировочные в валюте, а ты, Гриша, за что? Тебя твоя Родина пережевала, переварила и… Ты и миллионы таких же, как ты, русских за пределами России – жертвы её дефекации! И вы всё равно упорно лезете обратно в задницу с криком «Это наше Отечество!», чем подтверждаете свою рабскую сущность…