Сергей Александрович Васильев – Эпоха перемен: Curriculum vitae. Эпоха перемен. 1916. Эпоха перемен. 1917 (страница 30)
– Тут появляется первая странность, не замеченная вашим командованием. Почти девяносто процентов времени вы работали на мусульманской линии разграничения и наколотили там почти три десятка аборигенов, а в редкие дни патрулирования сербской линии урон оказался почти нулевой… Мне даже интересно: чем же вам не угодил этот единственный сербский снайпер, которого вы ликвидировали?
– Мародёрство, – коротко ответил Распутин, ставя ногу на первую ступеньку изящной дубовой лестницы.
– Допустим, – не стал спорить Петер. – Почти два отделения санджакли, спецназа боснийских мусульман, вы тоже поймали на мародёрстве?
– Именно так!
Ещё шаг, ещё одна ступенька. До второго этажа библиотеки их осталось не больше десятка.
– Но почему их обязательно надо было всех убивать? Может, стоило просто арестовать и доставить в расположение?
– Как ты себе представляешь арест двумя легионерами двух десятков укуренных, обдолбанных и вооружённых до зубов уродов?
Ещё несколько шагов вверх. Удивительная лестница: совсем не новая, а ни одной трещинки в лакированном дереве, ни единого скрипа. Дальберг, увлечённый своими записями, не обращал никакого внимания на перемещения Распутина.
– Не спорю. Но, может, стоило взять в плен хотя бы их командира с адъютантом?..
– Они пытались прорваться, прикрываясь мирными жителями…
– Мирными сербами, ты хотел сказать?
– А какая разница?
– Для меня – никакой. Я вообще не различаю этих балканских туземцев. Но для вас, наверно, разница существует, вы же отказались сопровождать по сербскому анклаву автобус с мирными хорватами.
– Только потому, что у них под сиденьями находились оружие и боеприпасы.
– А так ли важно, что у них было под сиденьями? Там ехали некомбатанты. Женщины, дети. Ты хочешь сказать, если бы в багаже вы нашли оливковые ветви, то согласились бы?
– Безусловно!
Последняя ступенька. До Дальберга осталось метра три, но между ними – письменный стол и кресло. Надо обходить.
– Вы не побоялись нарушить приказ командира американских «морских котиков»?
– Нет, я предложил ему разгрузить транспортное средство от посторонних вещей, и он сам отстранил меня от дальнейшей операции.
– Really? Какой-то прокол у меня с информацией… Ок. Ты не устал?
– Наоборот, только раззадорился, – натянуто улыбнулся Распутин и не спеша двинулся в сторону Дальберга, разглядывая с деланым, наигранным интересом корешки книг и легко касаясь обложек фолиантов.
– У Велебита, там, где сербы оказали упорное сопротивление, по команде американского главнокомандующего Роджера Коэна легион пропустил подкрепления хорватов, и только на твоём блокпосту возникла досадная заминка, едва не приведшая к катастрофе хорватских штурмовых подразделений.
– В тот день с самого утра была отвратительная связь, поэтому я и потребовал письменный приказ…
– Допустим, но когда к сербам шло подкрепление…
– Я его тоже не пропустил…
– Да, всё верно. Но после разговора с тобой тет-а-тет командир сербского отряда провёл своих людей по горам под носом вашего блокпоста, и вы даже не соизволили сообщить об этом по команде.
– Ни я, ни другие легионеры ничего не видели. Зелёнка мешала!..
– Прекрасно!.. А что вы делали на сербской территории, аж в семи километрах от линии разграничения и вашей зоны ответственности?
– Преследовали сербского снайпера, повышали результативность работы…
– И конечно же, совершенно случайно наткнулись на охотников?
– Так ты называешь тех, кто, заплатив три тысячи долларов, приглашался для участия в сафари на людей?[23]
– На людей? Ты имеешь в виду сербов?
– А «охотники» насиловали и убивали кого-то ещё? Может, немцев или французов?
– У нас разное представление… Впрочем, это неважно… Итак, вы уничтожили всех охотников до единого, двенадцать человек, не поинтересовавшись, кто перед вами…
– Они не представились – это раз, палить начали первыми – это два, мы защищались – это три…
– Да читал я ваши рапорты… Но осмотр места происшествия говорит о грамотной засаде, а не о случайном боестолкновении… Наконец, контрольные выстрелы…
Дальберг оглянулся через плечо на Распутина, оказавшегося позади, и снисходительно улыбнулся, как делают это взрослые в ответ на оправдание школяра «варенье съел не я, а канарейка».
– Мне добавить нечего, – отвёл глаза Распутин.
– Мне тоже. – Дальберг кивнул, опять повернулся спиной к Григорию и закрыл блокнот, пряча записи во внутренний карман пиджака. – Остался всего один вопрос… Вы действовали самостоятельно или по чьему-то поручению?
Григорий шагнул вперёд, сокращая дистанцию, положил левую кисть на гнутую спинку стула и чуть нагнул его, чтобы удобнее перехватить за ножку правой рукой.
– Это что-то меняет?
– Всё и кардинально! – ответил Дальберг.
Не сделав ни одного движения и лишь втянув голову в плечи, он слегка подался вперёд, будто разглядывая что-то на первом этаже.
– Мне очень хотелось бы спрятаться за чью-то спину, но нет, – отрезал Распутин, наклоняясь, чтобы поухватистее принять ножку стула.
– Вот и мне так показалось, – задумчиво пробормотал Петер не оборачиваясь. – Одна совсем маленькая ремарка. Прежде чем ты огреешь меня этим деревянным раритетом, хочу предупредить… Глупые решения принимаются просто, быстро и без обоснований! А их исправление – это сложно, долго, дорого и требует огромного расхода нервов и энергозатрат! Мёртвый я для тебя буду лишней и вечной головной болью. А тебе не хватает существующих проблем?
Распутин застыл как вкопанный.
– Ты умеешь читать чужие мысли?
– Все твои мысли нарисованы у тебя на лице. И все они входят в перечень рисков, учтённых мной при принятии решения пригласить тебя к себе домой. Ты что, действительно не можешь сложить два и два? Ведь те же вопросы, что я тебе только что задавал, можно было выяснить в жандармерии… Или вообще не выяснять, ведь ответы на них знаем мы оба. Так зачем попусту терять время?
– Кто ты такой и что тебе нужно?
– Вот это правильно, Жорж! И я готов ответить. Только давай освободим руки от лишних предметов, спустимся вниз, сядем к камину, выпьем по тридцать граммов Camus Cuvee и успокоимся, а то у меня уже кисть затекла.
Произнося последние слова, Дальберг медленно повернулся к Распутину, обнажив в правой руке плоский воронёный SIG Sauer P230, а напротив Григорий увидел такого нелепого себя. В огромном тёмном окне библиотеки, как в зеркале, отражались все Гришины манёвры.
– Сразу хочу расставить все точки над «и», – положив ноги на подставку перед камином и смакуя коньяк, медленно проговорил Дальберг, – и пояснить, как и когда ты оказался в центре моего внимания. Дело в том, что вы ликвидировали не толпу экзотически развлекающихся филистёров, а высокопоставленных сановников ордена Opus Dei во главе с командиром папских гвардейцев Алоизом Эстерманом и его любовником – капралом гвардии Седриком Торнеем. Они под видом «туристов» привезли хорватам очередную партию оружия, которая исчезла бесследно…[24]
– Я не знаю такого ордена, – поморщился Распутин. – Кто это?
– Враги, – коротко и бесстрастно ответил Дальберг, глядя на свет в бокал, – жестокие и беспощадные. Сектанты и убийцы, дорвавшиеся до власти, а потому вдвойне опасные.
– И кого они убили? До какой власти дорвались?
– Тебе, интересующемуся историей России, может быть интересен такой факт. Орден, возникший в Испании в качестве главной опоры генерала Франко, имел несколько своих представителей в правительстве мятежников и охотился за военными специалистами из СССР. Первые русские погибли от рук ордена ещё в тысяча девятьсот тридцать шестом под Мадридом. Позже Opus Dei был главным инициатором и организатором отправки испанской «Голубой дивизии» на Восточный фронт под Ленинград. Ну а последняя советская жертва – это посол Православной церкви в Ватикане митрополит Никодим, выпивший вместо папы Иоанна Павла Первого предназначавшийся для него кофе с ядом.
– Самого папу удалось спасти?..
– Нет! Орден, приняв решение, никогда не меняет его. Иоанн Павел Первый был найден мёртвым в своей постели через месяц… Следующей жертвой стал кардинал Джованни Бенелли, яростный противник возвышения Opus Dei. Он, как и митрополит Никодим, и Иоанн Павел Первый, тоже внезапно скончался от сердечного приступа через месяц после присвоения ордену статуса личной прелатуры…
– Личная прелатура? Это что?
– Особо привилегированное экстерриториальное положение с подчинением лично папе, чего никогда не имели даже иезуиты, – в сердцах бросил Дальберг и осёкся, наткнувшись на насмешливый взгляд Распутина.
– Так вот в чём дело… Один орден отодвинул другой от власти…
– Да! – Дальберг взял себя в руки. – Впервые за четыреста лет иезуиты потеряли свои позиции у папского престола. Но не это само по себе волнует…
– Понимаю, – не смог удержаться от сарказма Григорий, – в первую очередь тебя волнует спасение душ паствы…
Дальберг потемнел лицом, сомкнул брови, сверкнул глазами в сторону наглого гостя, однако в следующее мгновение суровая складка на его лбу разгладилась, а выражение лица стало непроницаемым и бесстрастным.
– Венецианский кардинал Альбино Лючани, принявший при восшествии на престол имя Иоанн Павел Первый, был справедливым, добрым, скромным и совсем не похожим на своих предшественников! «Вот кого мы хотим видеть посредником между собой и Богом. Такие глаза и такая улыбка должны быть у проводника божественного света и веры», – писали в Ватикан его прихожане. Это трудно объяснить, но каким-то сверхъестественным чувством люди увидели в нём то, чего так давно жаждали и не могли найти ни в ком. Его искренне полюбили и назвали «улыбающимся папой». А двадцать восьмого сентября тысяча девятьсот семьдесят восьмого, на тридцать четвёртый день понтификата, Альбино Лючани не стало. Вместо «улыбающегося папы», – голос иезуита зазвучал глухо, как из бочки, – с грехом пополам, с восьмой попытки, был избран малоизвестный полячишка – краковский кардинал. Так вот, он и Opus Dei – это единое целое. Без поддержки ордена Кароль Войтыла, после интронизации Иоанн Павел Второй, не смог бы стать папой, а без поддержки папы Иоанна Павла Второго Opus Dei вряд ли занял бы столь высокое место в центре католической власти[25].