Сергей Алдонин – Почему мы вернулись на Родину? Русские возвращенцы (страница 38)
«Освобожденный человек» был исполнен в гипсе и тонирован под бронзу. Краска дала тон светлый, мажорный. Первые же посетители, увидевшие скульптуру у меня в мастерской, дали ей свое название— «Золотой человек». На очередной Всесоюзной художественной выставке, которая состоялась в Музее изобразительных искусств имени А.С. Пушкина, собравшийся на вернисаж народ аплодисментами приветствовал гиганта, простершего к небу могучие руки. Это окрылило меня. Я всегда доверял народному мнению больше, чем рассуждениям иных профессионалов, которые, кстати сказать, на этот раз отнеслись к моей большой работе скептически. Воодушевление людей при виде «Освобожденного человека» давало мне новые силы…
Еще когда жил в гостинице «Москва», я, повинуясь душевному порыву, принялся лепить, а затем и вырубать в дереве «Горького-буревестника». Великий пролетарский писатель остался в моей памяти высоким сутуловатым парнем, каким встретил я его в петербургской квартире издателя Колпинского. В стремительном порывистом авторе «Песни о буревестнике» открылось мне виденье гордой птицы, реющей «над седой равниной моря», – две руки, как два крыла, взгляд, пронизывающий даль. Я стремился передать средствами пластики это свое представление.
Среди встречавших меня в декабре сорок пятого года друзей были и Пешковы. Само собой разумеется, что моему интересу к образу Алексея Максимовича они несказанно обрадовались. Между нами установились дружеские отношения, поддерживаемые до сего дня. Мы ездим друг к другу, встречаемся в дни семейных торжеств. Собираемся вместе, когда из Америки приезжают погостить дети Шаляпина, Лидия и Борис. На протяжении целого десятилетия Пешковы позировали мне. Началось все с того, что я, вспомнив обещание, данное в Сорренто Горькому, принялся за портрет внучки писателя Марфиньки. Солнечная юность девятнадцатилетней, пора весеннего цветения, девичья хрупкая красота, восторженность и непосредственность взгляда на жизнь – вот какова была завещанная мне Горьким подросшая «модель». Мне предстояло сказать свое слово о юности, имея за плечами три четверти века. И что же: я, как мог, сказал, что восхищен красотой, счастливой судьбой юности Страны Советов. В 1950‑м за скульптуры «Марфинька» и «Ниночка» меня удостоили Государственной премии. «Ниночка» – это крохотная, курносая дочка Марфиньки. Несколько вариантов портрета «Марфиньки» сделано мною в пятидесятых годах. Само собой возникло желание создать портрет ее матери Надежды Алексеевны Пешковой. Нелегко ей досталось счастье лелеять детей и внуков. Какие тяжелые потери пришлось ей перенести! Она не сломилась, дух ее светел. Так появился на свет пешковский цикл. Его тотчас окрестили «Три возраста». Я к этому без тени иронии добавлю афоризм Пушкина: «Любви все возрасты покорны». Жизнь – это любовь. Любовь к жизни рождает красоту, побеждает в борьбе…
Я всегда мечтал создать грандиозные фигуры, которые стоят не под крышей, а под открытым небом и всем видны издалека. Эту свою мечту я осуществил в Петрозаводске, работая над скульптурным оформлением здания республиканского музыкального театра. Не раз в эти дни я воскрешал в своей памяти безупречный афинский Парфенон, как образец синтеза архитектуры и скульптуры. Это не так легко – «вписаться» в здание, найти свое место в архитектурном строю. Декоративная скульптура только тогда оправдана, когда она гармонирует со зданием, с городом: не просто «украшает» или, скажем, удорожает строительство, а является произведением искусства, утверждает пафос и героику советской жизни. Я снова много ездил по республике, знакомился с людьми разных профессий, изучал карельское искусство. Ведь когда лепишь портрет одного человека, необходимо знать всю его биографию. Я же, приступив к работе над скульптурным оформлением театрального здания, хотел создать широкое полотно народной жизни. Я подружился со многими людьми Карельской республики. Среди них были партийные работники, рабочие Онежского завода, колхозники, строители, художники и рыбаки. Так созрел замысел показать на фронтоне и фризах здания великое братство советских народов, веселье трудовых людей, которых объединяют труд, песня и музыка.
Во время поездок по республике я часто думал о том, как тесно связана Карелия с русской культурой, как много общего у карельских и русских лесорубов. И в вышивках, и в узорах, и в обычаях, и в традициях так много того, что не назовешь иначе как чисто русским.
Как плодотворно такое взаимопонимание! Разнообразие национальных форм поднимает и обогащает культуру страны. Я задумал создать скульптурный гимн радости и торжества простых советских людей. Я понимал, что трудно будет мне одному выполнить задуманное, и привлек к себе в помощь молодых скульпторов Василия Беднякова, Маргариту Воскресенскую, Бориса Дюжева, Олега Кирюхина, Ивана Кулешова, Ираиду Маркелову и Александра Ястребова. Я показал им рисунки и эскизы, ввел в свою творческую лабораторию, рассчитывая на то, что они внесут в эту работу не только знание ремесла, но и вдохновение. Любой замысел в процессе выполнения обогащается. Только так можно добиться выразительности и жизненной правды. На фронтоне Петрозаводского театра я разместил десять фигур молодых женщин, выражающих своим порывом победу советского народа над темными силами фашизма. В центре группы – фигуры русской и карельской женщин. Они стоят рядом, высоко подняв пятиконечную рубиновую звезду. Рядом с ними – детские фигуры с пальмовыми и лавровыми ветвями в руках. Все они идут вперед с вознесенными над собой руками, овеваемые ветром, не замедляя своего ритмического шага. Я стремился выразить всю красоту и самобытность наших женщин. Приданные им национальные черты еще больше должны подчеркнуть их привлекательность и общечеловеческую красоту. Через внешний облик хотелось раскрыть внутреннюю красоту и чарующее обаяние человека-созидателя.
Мне казалось, что эти мои статуи – родные сестры «Нике». «Нике» наших дней. Они должны будут парить над городом, где в годы Великой Отечественной войны шла битва. Всем своим порывом они должны выражать праздничное чувство победы. Фриз высотой в 2 м и 18 см начинается на фронтоне театра. Он опоясывает все здание. С одной стороны я изобразил «Гармониста», сидящего на пне. Он играет на баяне и поет. Ему подпевают две девочки, увлеченные песней; с другой стороны на пне сидит «Рунопевец». Руки на струнах, а глаза устремлены вдаль. На фризах театра я показал пляшущих и ликующих парней и девушек Карелии. Они взялись за руки и парами идут навстречу друг другу. Фриз прерывается традиционными масками: музами театра, барельефами трагедии и комедии, лиры и вечно смеющегося Пана. Фриз прерывается и снова возникает в вихре скульптурного танца. У заднего фасада театра, по обе стороны портика, возвышаются монументальные фигуры «Гармониста» и «Кантелистки». Это образы молодых советских музыкантов – лихого русского парня и карельской девушки, одухотворенных музыкой.
Всю работу я мыслил как единую скульптурную симфонию. Многим фигурам, изваянным на фризах, я придал портретные черты. Так, две девушки – Маша Лаврентьева и Маша Потапова – запевали в Сегозерском хоре. Как обрадовались они, когда узнали себя на стене театра! Петрозаводск стал для меня родным городом. Я был там летом 1955 года, когда статуи устанавливались на фронтоне. Для скульптора это равносильно моменту, когда на новой гидростанции пускают воду и вода приводит в движение турбину. Когда я смотрел на изваянные фигуры в своей мастерской, я только и думал о том, как будут они выглядеть вознесенными в высоту над беломраморными колоннами театра. Исходя из этого, я сознательно шел на нарушение обычных пропорций…
«На старости я сызнова живу, минувшее проходит предо мною…» и удивляет меня своей величественной новизной. Както в разгар лета меня потянуло навестить знакомые места под Звенигородом. Помните деревеньку Дунино, рассуждения мужиков о неудачной войне с Японией, о царских «винополиях»?
Это было накануне грозных событий девятьсот пятого года. В знакомом доме я застал писателя Михаила Михайловича Пришвина. Редкостный знаток природы, поэт – Пришвин давно был дорог мне. Пришвинская философская проза на всех действует благотворно; она очищает, осветляет душу. Встреча с живым писателем оставила по себе впечатление тихого солнечного утра. Михаил Михайлович был великим тружеником, человеком, одаренным абсолютным зрением и тонким слухом, был художником. Для того чтобы не «заржаветь», художник должен как зеницу ока хранить свое нравственное здоровье, всю полноту чувств. Художник должен быть окрылен. Таким был Пришвин. На могиле Пришвина стоит изваянная из камня «Птица Сирин». Птица Сирин в древней русской мифологии – символ счастья. Когда я думал о памятнике поэту природы, то ясно представлял себе: ведь каждая строчка Пришвина вечно будет дарить людям счастье.
Встретившись в Дунино, мы говорили с Михаилом Михайловичем о жизни, о современности. Помню, замечательно метко он сказал: «Этика социализма в том, чтобы маленькому вдунуть душу большого». Разве не к этому сводится постоянная забота Коммунистической партии! Пусть каждый чувствует себя большим, живет, как большой свободный творческий человек».