Сергей Абдалов – Падал прошлогодний снег (страница 2)

Расстояние между импровизированной печью и стеной было совсем небольшим.

Однако места оказалось достаточно, чтобы хозяева дома зачем-то застелили пол жёлтой фуфайкой, а в угол втиснули подушку с грязной наволочкой, на которой был рисунок из красных ягод. Спать в таком месте было бы крайне неудобно.

Как только пассажир оказался за очагом, в нос ему ударил тошнотворный запах сырости, смешанный с приторным, сладковатым ароматом только что пролитой крови. Он поморщился и, замахав руками, отступил назад.

— Чей это дом? — спросил водитель, вдруг посмотрев на спутника так, словно тот должен был знать, куда они ненароком забрели в метель.

— Судя по этим ещё нераспакованным штучкам на столе, милейший, здесь наверняка или парень с девушкой, или муж с чьей-то женой, — пытаясь зачем-то оправдаться, мужчина наконец снял с себя шапку и, тряхнув ей, рассыпал под ноги снег. — Возможно, в город уехали за продуктами. Новый год же через четыре часа, будь он неладен. Угораздило же меня послушать своего босса в канун праздника: прилететь, можно сказать, с тридесятого царства; переться на четырёх маршрутках, а потом ещё и вызвать такси, которое сломалось. Ну ничего не поделать: слово моего босса — закон. Ему лучше не перечить. Тем более встреча, на которую я спешил, была заказана довольно-таки давненько...

Впервые за всё время водитель внимательно осмотрел своего пассажира. На фоне таксиста — высокого, крепкого мужчины с внешностью непобеждённого боксёра — заказчик выглядел как дотошный учитель литературы, настолько увлечённый своей профессией, что даже внешне стал похож на Грибоедова. Разве что круглых очков не хватало. В остальном: из-под предательски распахнутой куртки выглядывал строгий чёрный пиджак, а под накрахмаленным воротничком белой рубашки топорщился чёрный галстук-бабочка. Стрелки на идеально отглаженных брюках остались безупречно ровными, несмотря на то, что пришлось идти по глубоким сугробам, а лакированные туфли сияли так, будто их только что начистили до зеркального блеска.

Низкорослый, слегка сутулый, с тонкими пальцами пианиста — розоватыми, с аккуратно покрытыми прозрачным лаком ногтями; ни единого заусенца или мозоли. Руки больше напоминали манекен, чем живого человека. С такой внешностью, даже зная прогноз погоды за месяц вперёд, мужчина всё равно бы заказал такси.

С другой стороны, вызов принял таксист. При его внушительном телосложении в голове, казалось, должно было хватить ума отказаться от этого заказа. Но мужчине было практически по пути: высадив пассажира, водитель оказался бы дома минут через десять. Всё бы ничего, если бы не аккумулятор, который таксист по наитию оставлял заряжаться в сервисе на всю ночь. Чертовщина какая-то.

— Ну-с, — Грибоедов так звонко хлопнул в ладоши, что таксист в ту же секунду вышел из непонятного ступора и развернулся к пассажиру. — Я там дровишки заприметил у входа. Сбегаю-ка я за ними. Не известно, сколько нам здесь ждать придётся, а встречать Новый год в холоде, это уж, простите, не комильфо.

Процокав каблуками лакированных ботинок по замёрзшему полу, мужчина у входа застегнул куртку и, надвинув шапку по самые глаза, толкнул дверь.

— До Нового года осталось три с половиной часа, — неожиданно произнёс интеллигент, повернув голову. — Осталось совсем немножко…

***

Когда мужчина закрыл за собой дверь, в помещении вдруг настала такая напряжённая тишина, что у оставшегося в комнате таксиста напряглись мышцы на затылке. Он вдруг поймал себя на мысли, что оказался в этом доме абсолютно один. Создалось яркое впечатление того, что никакого спутника рядом никогда и не было. Пространство вокруг заполнилось тревогой и животным страхом. Так, наверное, себя чувствует охотник, убежище которого окружили хищные звери. Водитель даже начал слышать, как брёвна избушки со стороны леса царапают чьи-то длинные когти; голодные звери завыли, требуя хозяина самовольно выйти наружу и попасть к ним в лапы.

Лишь спустя несколько минут таксист понял: всё это ветер. Это он воет за окнами, а ветки елей нещадно царапают стены. Мужчина вновь огляделся, морщась от увиденного, словно взгляд его сейчас был направлен на чью-то блевотину, оставленную на столе. Грубые пальцы с облупившейся на них кожей то сжимались в кулак, то резко выпрямлялись, с каждым разом белея всё сильнее.

— Чертовщина, — прорычал наконец таксист и, окончательно выталкивая из себя нахлынувший гнев, ударил по краю стола кулаком. — Грёбаная чертовщина!

Неожиданно за печью застучали каблуки — резко, как выстрелы в ночи, и мужчина вздрогнул, отшатнувшись от стола. Звук был неестественный, будто кто-то маленький и злой топтался на месте, пытаясь изобразить бег. Но это был не бег — это был танец на грани безумия. А потом из темноты, из самого угла, донеслось хриплое, влажное дыхание, перемежающееся коротким, свистящим выдохом. Кто-то хрипел, кто-то кричал, и каблуки продолжали бить в пол — отчаянно, без остановки.

Мужчина не мог отвести глаз. Он медленно, словно боясь спугнуть то, что пряталось в тени, обошёл стол и прижался к стене. Каждый шаг отдавался в тишине дома гулким эхом. Он двигался вдоль брёвен, и с каждым движением из темноты проступали детали: белые сапожки, судорожно дёргающиеся на полу; белые чулки, заляпанные чем-то тёмным; подол тёмно-синего платья, скомканный и грязный.

Он пнул табурет, тот с грохотом отлетел в сторону. Мужчина шагнул в узкий проём между печью и стеной.

— Да чтоб тебя! — вырвалось у него, и он сжал кулаки так сильно, что побелели костяшки.

На полу, всего в шаге от него, лежала девушка. Её нежно-голубое пальто казалось неуместно ярким на фоне этой мрачной сцены. Она обеими руками зажимала горло, из-под пальцев толчками била кровь — густая, тёмная, она разлеталась по полу мелкими каплями. Девушка билась в конвульсиях, её ноги били по доскам, а глаза — огромные, остекленевшие от ужаса — смотрели прямо на него.

— Помогите... — прохрипела она, и в этом звуке было больше смерти, чем жизни.

Водитель отшатнулся, вцепился себе в волосы и бросился к двери. Он пинал табуреты, не чувствуя боли, не слыша грохота. Несколько шагов — и его пальцы уже сжимали холодную ручку двери. Он рванул её на себя, но дверь распахнулась сама.

На пороге стоял человек — интеллигентного вида, с охапкой дров, прижатой к груди. Его лицо было спокойным, почти безмятежным. Он посмотрел на таксиста, потом перевёл взгляд на девушку на полу. В его глазах не было ни удивления, ни страха. Только холодное, расчётливое спокойствие.

И в этот момент мужчина понял: настоящий ужас только начинается.

— Как вы любезны, встречать пошли? — расплылся в улыбке пассажир. — Не стоит. Там такая метель, что чёрт ногу сломит. Кстати, и сам чуть не сломал. Вот, примите дрова, будем топить печь...

— Какая, нафиг, печь! — крикнул водитель, отстраняя интеллигента с дороги. — Куда ты меня привёл?!

— Я привёл? — усмехнулся мужчина и посмотрел на собеседника так, как психиатр обычно смотрит на пациента, который утверждает, что уже здоров. — Помилуйте, вы же сами сюда пришли. Разве вы не помните? Никто вас сюда не тащил. А если бы и был рядом человек, который мог бы вам помешать, разве он позволил бы вам прийти сюда? Вы даже можете сами кого угодно за собой привести...

Весь свой монолог интеллигент произносил ровным, непоколебимым тоном поучающего человека. Даже когда раскладывал один за другим поленья в один ровный ряд перед печной дверью, поучитель не дрогнул ни голосом, ни мимикой.

— Бред несёшь, — буркнул таксист, поглядывая через плечо оппонента в тёмный угол комнаты. Однако монотонный голос противного собеседника немного успокоил водителя, и он всё же прикрыл входную дверь, оставив плач вьюги за порогом.

— Я, любезнейший, не бред несу, а дрова, — парировал умник, наполняя очаг сухими поленьями. — А вы, чем встречать меня с обвинениями, лучше бы на стол чего нарезали. Или вы не видите, что на столе лежит?

Поджигая бересту выложенными из кармана спичками, пассажир вдруг замычал под нос мотив песни «В лесу родилась ёлочка». В этот момент огонь весело загудел в печи; окутанные огнём дрова затрещали, стреляя искрами. Дом наполнился запахом горящей древесины.

— Давайте уже разрежем торт, — интеллигент, не поворачиваясь, указал на стол. — Прошу прощения за то, что он не свежий, но мы уже ели такой торт, не правда ли? Что ж, куда мы денемся? Как говорится, «что Бог послал». Это «Птичье молоко». Кстати, вы бы купили такой торт на третий день? Например, если бы ваши дети попросили вас об этом?

— Откуда здесь торт?! — таксист стоял на месте, боясь подходить к столу, на котором стоял торт на картоне и три гранёных стакана с чаем. — Что здесь, мать вашу, происходит?

Переведя взгляд со стола на очаг, водитель опешил. Вместо нудного интеллигента около дверной печи сидела девушка в карнавальном костюме Снегурочки.

— Сейчас я вам тортик нарежу, мои дорогие! — произнесла девушка, подражая мужскому голосу, но её слова звучали не смешно, а даже пугающе. Её голос напоминал речь одержимого, в которого вселился демон. — Тебе, Лизонька, побольше; тебе, Анечка, ещё больше… Кушайте, мои Снегурочки, наедайтесь! Сладко вам? Я вас спрашиваю!?

Последнее реплику девушка произнесла с такой ненавистью и визгом, что огонь внутри печи загудел на всю комнату, а из дверцы на пол посыпались искры.