Сергей Абдалов – Омут Присказка (страница 7)
– О, милые мои друзья! – сладко пропел Кот, плавно вытягивая слова одно за другим, словно шелковистую нить. – Не существует дела легче и приятнее, нежели возврат спокойствия туда, где уже поселились тревога да смута… Только укажите мне путь к дому с ребёнком, откройте дверь к той комнате, откуда звонкий детский плач, подобно колоколу тревоги, сотрясает воздух тихого селенья нашего.
***
Солнце медленно опускалось за тёмную гряду гор, уставшее бороться с заволакивающими тучами, оставляя за собой угасающий отблеск багряного света. Тяжёлые свинцовые облака снова тяжело нависли над деревней, придавливая своими шероховатыми краями старые, потемневшие от времени серые крыши домов. Вскоре воздух сотрясла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь шёпотом первых капель холодного дождя – мелкого, нудного и пробирающего до костей.
Кот, морщась и недовольствуя своим положением, осторожно ступал по мокрым камням узкой улочки, аккуратно вытирая каждую лапу, едва касаясь земли, чтобы избавиться от неприятной влаги. Он двигался величественно, непринуждённо перебирая задними конечностями, держа туловище прямо и высоко подняв голову, каждый раз поправляя на плече кожаный ремень гуслей.
И вдруг вечернюю сырость прорезал отчаянный, душераздирающий детский плач, пронёсшийся из старого деревянного дома с крохотными окнами-щёлочками, спрятанного среди заросших дворов и заброшенных садов.
Подойдя к ним, Любомир осторожно постучал в одно из них. Сразу же, раздвинув штору, к мальчикам высунулась бородатая голова. Это был отец беспокойного ребёнка. Сейчас его вид ничем не отличался от какого-нибудь Нечистого: воспалённые глаза, красные, как маки; серое осунувшееся лицо, бледное, словно праздничная скатерть; взъерошенные волосы, давно не видавшие гребня. От увиденного Баюн даже отпрянул назад, испуганно мяукнув: “Тырта!”, но через мгновение, виновато озираясь, исправился:
– Откройте, дверь дома своего, милостивый хозяин! Сердцем чую – терзают вас печали несчётные, да тяжкий груз забот душою тяготит. Откройте дверь настежь, позвольте мне переступить порог ваш скромный, ибо ведаю я истинную причину невзгод ваших. Пусть мой голос тихий раздастся под сводами жилища, дарует покой сердцу вашему.
Замечая сомнения в лице мужчины, мальчики положительно закивали головой и отец ребёнка, знавший и близнецов и кузнеца, скоро запустил гостей в дом.
Сквозь сумрак комнаты разносился нескончаемый плач – пронзительный, надрывающий душу звук, будто тонкие нити тишины разрывались одна за другой. Этот крик резал уши, пробирал до самого сердца, оставляя горький след боли и отчаяния. Однако детский голос был не единственным эхом страдания в доме.
Угол возле потрескивающей печи приютил женщину, чьи заплаканные глаза словно хранили всю скорбь мира. Она тщетно пыталась спрятаться от всевидящего взгляда Кота, прижимая руки к лицу, пытаясь удержать расползающиеся края собственного горя. Рядом неподвижной статуей стояла старуха, сгорбленная годами и бедами, уткнувшая свое морщинистое лицо в ладони, чтобы слезы бессилия оставались невидимыми никому, кроме себя самой.
Отложив гусли, Кот мягко опустился на четыре лапы и, задрав хвост, в один прыжок оказался на кроватке малыша. Баюн несколько минут, осторожно перешагивая малыша, ходил по лежанке, заглядывая то под неё, то вставал на стену, тыча носом в брёвна. В концовке Кот бесшумно спрыгнул вниз и, усевшись перед кроватью, прижал гусли к белому брюху.
Кот Баюн степенно шевелил лапками, точно бы проверяя остроту когтей о незримую дощечку. Те, кто находился в тот час дома, ощутили, как от жёлтого пламени его взора потёк волшебный золотой дымок, медленно растекаясь повсюду вокруг – прозрачный и едва уловимый, он мягко окутывал комнату своим невесомым покрывалом. Нежная пелена ласкала стены, плавила углы, лениво обвивала потолок тонкими кружевами и тихо стелилась пушистым ковром по гладкому полу.
И вот вдруг дом наполнился дивной музыкой, такой чарующей и нежной, какой ещё никто нигде не слышал. Голос Кота лился сладко, шелестяще и мерцающе, подобно серебристому звону крошечных хрустальных колокольцев, качающихся на лёгком ветерке летней ночи.
Мелодия струилась мягким потоком, проникая в каждый уголок дома, словно теплая волна, нежно согревающая сердце и умиротворяя душу. Она вела слушателя прочь от повседневности, увлекала в волшебный мир, где боль, войны и болезни исчезали навсегда. Там зеленели вековые леса, наполненные ароматом хвои и свежестью прохладной росы, там весело щебетали певчие птицы, попивая хрустальную влагу прозрачных горных родников.
Стены жилища постепенно растворялись, уступая место бескрайнему ночному небу, сверкающему россыпями ярких звёзд. Тёплый ветерок мягко касался лица, колыхая пряди волос, приветствуя каждого гостя своего мира. Над головой медленно кружились звёзды, оставляя после себя серебристо-голубые следы, похожие на лёгкий танец светлячков. Где-то далеко впереди слышалось низкое рокочущее эхо могучего водопада, неумолимо извергающегося в таинственную глубину. Пронзительные голоса невидимых существ отзывались тревожащими аккордами мелодии, будто звуки древней арфы, вторящие музыке самого пространства.
Среди неба величественно парили громадные летающие существа, похожие на китов с крыльями, издававших грустные протяжные трели, навевавшие щемящую грусть и сладкую меланхолию. А внизу плавали бесчисленные корабли, чьи белые паруса трепетали в такт движению волн, отражаясь серебрящимся светом звёзд. Волны поднимали их вверх, отправляя в бесконечное путешествие меж небесных тел, влекомое песней, подобной молитве, пробуждающей чувства восторга и покоя одновременно.
И над всеми этими чудесами звучал тревожный голос Кота-Баюна, чьё исполнение навевало неприятные ощущения: тревогу и страх…
***
Из мрака тьмы, царившей под детской кроватью, медленно появилась костистая, покрытая буграми рука с тонкими пальцами-крючьями, украшенными острыми кривыми ногтями. Пальцы тихо шарили по полу, ,ощупывали невидимые следы – здесь были чужие шаги, неизвестная опасность… Вслед за первой худой рукой, пробуя пространство вокруг себя, неуверенно выпростала другая такая же бледная, сморщенная лапа, длинные пальцы которой нервно вздрагивали, соприкасаясь с прохладной древесиной пола.
И вот уже краем глаза видно, как исподтишка из сумрачной щели медленно проступила лохматая, заросшая густыми седыми космами голова Тырты – Ведьмы-воровки детских сновидений. Ее жуткое морщинистое лицо было скрыто спутанными прядями волос, источавших запах земли и плесени. Согнувшись пополам, она робко вылезла наружу, бесшумно скользнув вперед, чутко принюхиваясь и тревожно осматриваясь кругом. Но там, где должна была находиться детская кроватка с теплым дыханием ребенка, стояла лишь сероватая пелена тумана, равнодушно скрывающая всё живое…
Тревожное сердце Тырты замерло, когда перед её глазами возник туман – знак великой опасности, неумолимого испытания для неё самой. Мгновение спустя, собрав всю свою решимость, страшилище смело ступило вперёд, оставляя прежний уют мракобесия и погружаясь в таинственный туман.
Нечисть являла собой живое воплощение кошмара – маленькая сгорбленная карга с жалкими костлявыми лапами и тонким извивающимся хвостом, будто большая крыса, выползшая из норы.
Тырта, смутившись внезапной, тревожной тишиной, осторожно поднялась на шероховатые когтистые лапы, вытянулась изящно, точно кошка-воришка, выпрашивающая любимое угощение у доброго хозяина.
Хриплым голосом, подобным скрипу ветхих ворот, Нечисть зловеще затянула свою песню, тяжело подтягиваясь вверх по кровати, приближаясь к малышу, чтобы пробудить его слезы и вновь услышать сладостное пение детского плача, наполняющего сердце Тырты радостью.
Баюн, до сих пор неподвижно наблюдавший эту мерзкую картину своими наполненными огнем глазами, бесшумно приблизился еще ближе, сверкнув саблевидными коготками, и в одно мгновение стремительно прыгнул на спину ведьмы, глубоко вонзив острые зубы в худые морщинистые шеи чудовища.
Тырта пронзительно взвизгнула, сдавленно хрипя – тело её выгнулось судорожной дугой. Зверски рванувшись вперёд, Баюн пригвоздил чудовище к постели, впиваясь стальными когтями, острыми словно ножи палача, в выступающие кости твари. Началась яростная схватка, сотрясая стены старого дома жалобным писком, похожим на истошное верещание крысы, угодившей в жестокий капкан охотника.