Serena Kosta – Пока никто не видит (страница 12)
Оглушительный. Рикошет от контейнера.
– Беги! Влево! – Кай толкнул ее в темноту.
Она побежала, спотыкаясь о тросы, падая в лужи мазута. Сзади – грохот борьбы, звук рвущейся ткани. Кай выбивает пистолет.
Жюль с ножом лежит на земле, придавленный его коленом.
Кай с окровавленными костяшками.
– Тронешь ее – умрешь через рот. Понимаешь?
Кай плюнул ему в лицо.
Лея подняла с земли окровавленный обрывок – страницу из дневника Сары, которую она сунула в карман халата, когда нашла дневник.
“Они называют это лечением”.
Кай сидел на полу контейнера зашивая рану на предплечье. Игла входила в плоть без анестезии.
– Ты мог умереть, – прошептала Лея.
– Пустяки.
Он сделал последний шов, откусил нить. В свете лампы его глаза были слишком яркими – как у хищника, который только что убил.
– Теперь твоя очередь.
Кай достал маленькую фляжку из кармана и вылил янтарную жидкость на ее царапины. Она вскрикнула, но он не отпустил запястье.
– Боль – это хорошо. Значит, ты еще живая.
Его губы коснулись ее ладони. Не поцелуй. Как знак утешения.
– Ты знаешь, что теперь?
Её голос едва вышел наружу
– Всё закончилось?
– Нет.
– Тогда… что это?
– Перерезанный поводок.
Он провёл пальцем по её шее. Там, где раньше была цепочка.
– Он найдет нас.
– Нет. Кай достал ключи. – Он найдет тебя. Но не ту, что сбежала.
На ладони блеснул ключ от его квартиры.
– Готова?
Она взяла ключ.
Холодный металл жёг ладонь.
Но в груди – впервые за долгое время – щелкнуло нечто… живое.
Она выдохнула.
– Теперь я иду сама.
Больше никто не держал поводок. Ни кольцо. Ни цепочка. Ни страх.
И в этом холодном металлическом ключе – не спасение. А выбор.
Выбор дышать.
Выбор – быть.
Глава 7: "Точка кипения"
Квартира Кая пахла остывшим кофе, оружейным маслом и кожей его куртки, брошенной на единственный стул. Здесь не было стерильного блеска жюлевского мира. Воздух был спертым, жилым. На кухонном столе рядом с ноутбуком лежала разобранная рукоять пистолета. На полу – стопки медицинских журналов, а над старым диваном висела единственная черно-белая фотография – руины госпиталя под белым, выжженным солнцем небом.
Кай швырнул ключи в стеклянную чашу. Звон металла о стекло эхом разнесся по пустому пространству.
– Здесь нет его, – прошептала Лея, обнимая себя за плечи.
– Здесь нет никого, – поправил он, снимая часы. На запястье обнажилась татуировка: «Nec aspera terrent».
– Это…
– Девиз моей части. “Трудности не страшны”. – Его пальцы скользнули по шраму рядом с надписью. – Хотя после Афганистана я бы добавил: “Но предательство – страшно”.
Он распахнул холодильник. Полупустые полки, бутылка виски, упаковка хирургических швов и одинокий контейнер с едой, на котором красовалась наклейка: “Съешь меня, если осмелишься”.
Она смотрела, как он достаёт бутылку виски, как будто – оружие. В этом было что—то пугающе привычное: мужчины с пустыми кухнями и полными бутылками.
Только теперь это была не роскошь – а голая реальность. Без попыток казаться лучше.
Лея стояла босиком на холодной плитке, вдруг осознав – она дышит полной грудью впервые за годы.
– Душ там, – Кай кивнул в конец коридора. – Горячая вода есть, но напор – дерьмо.
Проходя мимо, он намеренно задел ее плечом. Кратковременный контакт обжег, оставив на коже след, будто от раскаленного металла.
От него пахло кожей. Но не новой, гладкой – старой, прожитой.
Табак. Пыль. И что—то металлическое, едва уловимое – как кровь.
Этот запах – не про уют. А про выживание.
Он не обещал тепло. Он обещал, что если придёт боль – она будет честной.
– А где…
– Спать? – он не обернулся. – Диван раскладывается.
– А твоя кровать?
Кай замер. Повернулся. Взгляд скользнул по ее израненным ногам, задержался на секунду дольше, чем нужно. На кровавых царапинах, на синяках, на том, как её дыхание дрожит – и не только от холода.
Он не спросил, болит ли. Он знал – и, кажется, видел в этой боли не только страдание, но и правду.
Его глаза остановились на ее лице.
– Моя кровать не для гостей.
– Я не гость.
– Тогда кто ты?
Ответа не последовало.
Вода в душе была обжигающе горячей. Лея стояла под почти болезненными струями, скребя кожу мочалкой, пока не появились красные полосы. Она терпела – пусть горит, пусть болит, лишь бы смыть с себя его прикосновения, его запах, его следы.