Серен Кьеркегор – Евангелие страданий (страница 96)

С гением дело обстоит иначе; ему свойственна лишь имманентная телеология, он развивает сам себя, и по мере того, как он сам себя развивает, это само-развитие гения проецируется вовне как его воздействие. Тогда гений становится значим, возможно, крайне значим, однако сам по себе он не стоит в телеологическом отношении к миру и другим людям. Гений живет в самом себе; и он может жить в юмористически выглядящем замкнутом самодовольстве, однако его дарование не окажется бесплодным, если только он, невзирая на то, есть ли в этом какая-то польза для других или нет, серьезно и усердно развивает сам себя, следуя своему собственному гению. Так что гений ни в коей мере не бездействен, в самом себе он работает, быть может, больше, чем десять коммерсантов вместе взятых, но никакое его произведение не имеет τελος’а вне себя. В этом состоит одновременно человечность и гордость гения: человечность – в том, что он не ставит себя в телеологические отношения ни к кому из людей – в такие отношения, будто кто-то нуждается в нем; гордость – в том, что он имманентно соотносит себя с самим же собой. Это скромность соловья, который не требует, чтобы кто-то слушал его; но это и гордость соловья, которому безразлично, слушает ли его хоть кто-то или нет. Диалектика гения покажется особенно оскорбительной в наше время, когда толпа, масса, публика и другие подобного рода абстракции порываются все поставить вверх дном. Достопочтенная публика, властолюбивая толпа желают слышать от гения признание, что он существует ради нее; достопочтенная публика, властолюбивая толпа видят только одну сторону диалектики гения, они натыкаются на гордость, не замечая того, что одновременно это также смирение и скромность. Достопочтенная публика, властолюбивая толпа будут поэтому также считать напрасной и экзистенцию апостола. Ведь хотя он и поистине живет ради других, послан ради других; но не толпа, и не люди, и не достопочтенная публика, и даже не достопочтенная образованная публика господствуют над ним – но только Бог; и апостол – это тот, кого Бог наделил авторитетом для того, чтобы повелевать и публикой, и толпой.

Юмористически выглядящее самодовольство гения это единство скромной покорности в мире и гордого возвышения над миром. Гений одновременно является бесполезным излишеством и драгоценным украшением. Если гений – художник, он создает свое художественное творение, но ни он, ни его творение не имеют τελος’а вне себя. Или же он может быть писателем, который, устраняясь от всякого телеологического отношения к окружающему миру, юмористически определяет себя как лирика. Лирическое – и это совершенно правильно – не имеет никакого τελος’а вне себя; напишет ли кто-то одну-единственную страницу лирики, или же целый фолиант, он – что касается его действительных намерений – делает это не из-за и не для. Лирический писатель обращает внимание только на само произведение, наслаждается радостью произведения, часто, быть может, сквозь боль и несмотря на напряжение всех своих сил; но то, что он делает, он никак не связывает с другими, он пишет не для того, чтобы – не для того, чтобы просветить людей, чтобы помочь им следовать верным путем, чтобы чего-то добиться, – короче, он пишет не: для того, чтобы. И это верно для любого гения. Ни у какого гения нет «для того, чтобы»; у апостола есть абсолютное парадоксальное «для того, чтобы».

Проповедь, произнесенная в церкви Св. Троицы 24 февраля 1844 г.[388]

Отец наш Небесный! Ты обитаешь во свете и преисполнены света недра Твои – нам это открыто, и потому мы видим в Тебе божественный мрак, и Твое Откровение исполнено тайн, которые неизъяснимы. Призри на нас! мы утешаемся тем, что Ты видишь тайное и ведаешь издалеча. Испытай же наши сердца, и, разумея то тайное, что скрывает в себе сердце человека, даруй каждому умно увидеть то, что его сердце безмолвно хранит в сокрытости и что его возжигает любовью к Тебе!

Как по-разному умел апостол Павел говорить о единой Истине людям, чтобы по возможности обратить хотя бы некоторых из них! Он делал это не ради корысти, ведь он научился жить беспечально в нищете и земных лишениях; он делал это не ради почета и славы, не с тем, чтобы кто-то называл себя Павловым и был ему привержен, – напротив, он утешался тем, что не дал повода для такого печального недоразумения, крестив лишь одного; он делал это не с лукавством в сердце, ведь перед Богом был он открыт. Он смиренно перед Богом и людьми признает себя меньшим из апостолов, неким извергом, недостойным называться апостолом; но когда становится нужно, когда люди не хотят прислушаться к слову человека, уничижающего себя, тогда он показывает, что он силен в слове и поставлен говорить со властью, что если он и смиряет себя под крепкую руку Божию и терпит радостно то, что апостол – как сор для мира, он все же не забыл, что он – апостол и поэтому смеет возвышать свой голос и утверждать учение, которое ему вверено проповедовать, – ниспровергая всякое отличие, превозносящееся по-мирски. <2 Кор 10:5> Когда евреи-христиане думали иметь преимущество – первородство, которое якобы делало их приятнее Богу и давало им право заточать христианскую свободу в оковы законнических установлений, Павел судит их желание преимущества как раздор и пустое тщеславие, – он, кто мог бы полагаться на плоть скорее, чем кто-либо другой: рожденный от колена Вениаминова, еврей из евреев, по закону фарисей, делавший даже то, что они не делали: гнавший общину христиан, – но все это вменявший в ничто и горько раскаивавшийся в последнем. Когда некоторые в общине желали похвалиться, будто они уже достигли совершенства, этот опытный борец, <сознавая свое преимущество>, вызывает их на ристалище, чтобы дать им увидеть, сколь далеко им до него, почитающего себя ничуть не достигшим совершенства, но лишь стремящимся к нему. – Когда члены общины раздувались от гордости, будучи убеждены, что они со всем комфортом смогут достичь того, ради чего апостолам приходилось работать как проклятым день и ночь, не получая за это ничего, кроме того, что для мира они были как сор, и кроме крайней неблагодарности общины, Павел становится на мгновение словно бы неразумным, хвалясь, чтобы напомнить им о том, что он, кто был восхищен до третьего неба, со страхом и трепетом соделывает свое спасение. Он поступал так только по любви, желая лишь обратить людей – не к себе, но к Истине. Он не занимался подстрекательством, и с чем бы он ни сталкивался на протяжении своей долгой жизни, он не пытался использовать верующих, возбудив в них нездоровые страсти. И даже стоя в оковах перед негодным царем, он не желает уязвить его, не травит ему душу, не осуждает, указуя на свои оковы, он забывает и оковы, и несправедливость мира по отношению к нему, он забывает все, кроме Истины, свидетелем которой он является, и он желает даже этому негодному царю, чтобы тот стал таким, как он, и это его желание столь мирно, что он добавляет: кроме этих оков.

Также и по отношению к христианам из язычников Павел имел достаточно силы для того, чтобы оградить вверенное ему учение от всякого колеблющего его поветрия; однако, излагая это учение, стараясь его донести, он умело использовал всякое дуновение для того, чтобы сердце тех или иных людей смогло принять неизменное слово Истины. Он не бросался опрокидывать алтари язычников, не насмехался над их мудростью, не искал такими деяниями напечатлеть в их памяти свое усердие. Он использовал стихи их поэтов, бывшие у всех на устах, чтобы учение, которое он проповедовал, сумело достичь их се́рдца; он останавливается перед их алтарем с загадочной надписью, которая была высшей истиной язычества, чтобы поведать им истину своего учения. Но когда эту его самоотверженность, эту терпеливую любовь к людям, это искание их блага желали истолковать превратно; когда мирская мудрость желала на полпути перехватить то, что он объяснял, и подменить собою; когда роскошная и бездумная городская жизнь желала сделать христианство своим, присвоить его, подобно всему прочему, как одно из благ среди многих других; – Павел опять же был верен себе, своему учению, своей власти, своей ответственности перед грядущими поколениями. Он не вступал в торговлю, не заключал сомнительных сделок, не позволял учению искажаться и вырождаться в пространных словопрениях и компромиссах с языческой мудростью; он пресекал обсуждения долгих родословий, желавших помочь ему словно бы ввести Истину в мир иным образом, чем Она пришла в него, иным образом, чем он Ее принял. Он не колебался; он открыто признавал, что учение, которое он возвещал, было для иудеев соблазном, а для эллинов безумием. Если бы одна часть мира стала насмехаться над ним, а другая малая его часть скрежетать на него зубами, он ничуть не изменил бы это учение, даже если бы ему пришлось унести это учение в могилу, не обратив ни одного человека. Он не занимался подстрекательством, он не искал доказательства истинности учения в том, что оно для иудеев соблазн, а для эллинов безумие; он ведь знал, что это учение – Истина. Для него это главное; он знает, что прочему надлежит прийти через это безумие проповеди, тогда как иудеи требуют знамения, а греки ищут мудрости (1 Кор 1:22) В нем нет злорадства самоистязателя, желающего найти подтверждение истинности учения в том, что оно постоянно вызывает злобу или насмешки, и ищущего таким образом оставить о себе память в мире, – как будто только так он мог бы этого достичь. О! Ложь и безумие, конечно, тоже способны вызвать злобу и смех. Но Павел знает, что это учение – истина; и его убежденность в этом не возрастет, если это учение примет весь мир, – о чем он от всего сердца просит в молитвах; и его убежденность, его энтузиазм не ослабеют, его горение духа не угаснет, даже если это учение не примет никто.