Серафима Орлова – Голова-жестянка (страница 5)

В раздевалке я ловлю на себе сочувственные взгляды девчонок. Месяц прошёл, как сняли гипс, и все могут видеть при переодевании мои шрамы. Но всё равно никто ещё не привык.

– А тебе освобождение не сделали разве? – спрашивают девчонки.

Я представляю себе, что они суровые американские бейсболисты и сурово подбадривают меня, чтобы я задорной и разъярённой выходила на игру. Но это неправда, они специально унижают меня спокойной жалостью. Они даже не осознают этого сами. У них в крови инстинкт жалости.

Я обуваю кроссовки и выхожу в спортзал. Как же я люблю, когда кроссовки пружинят по деревянному полу. Как я люблю кроссовки с липучками, которые можно расстегнуть и застегнуть одним движением. Белые когда-то, заношенные со свинской небрежностью, не потому, что я о них не заботилась, а потому, что они пережили передряги, которые не под силу обычной обуви. Кроссовки с историей. В них я бегала и отлично лазила по мостам. По одному конкретному мосту на террасу санатория. Лучше бы не лазила.

Сегодня у нас подтягивания. Мальчики подтягиваются на высоком турнике; для девочек низкий, укреплённый так, чтобы можно было опираться на пол ногами, как бы отжиматься кверху животом. Я бы и на высоком подтянулась раз двадцать, у меня руки выносливые, хоть по виду и не скажешь. Но приходится отправляться на низкий турник. Мальчики стоят в шеренге, наблюдают, посвистывают, комментируют. Телефоны с собой нельзя, а то бы они и видео записывали. Я хорошо подтягиваюсь, но это ничего не значит, мальчики презирают достижения слабаков. На то они и мальчики. Я знаю, что они пялятся на меня, на мои напряжённые ноги, упирающиеся в пол, на шрамы, плохо прикрытые слишком короткими гольфами. Никто не носит гольфы и бриджи одновременно, только я ношу. Что, если бы я сразу подошла к высокому турнику?

Мальчишки презирают и Страшного, когда учительница просит его выйти к доске и спеть какую-нибудь военную песню. У Страшного отличный голос. И когда он поёт, то совсем не заикается. А так, бывает, застревает в середине фразы.

Пот катится по моей спине, щекочет загривок. Руки ноют. Скорее бы это закончилось. Я прислушиваюсь к себе, не начало ли щипать под языком, но нет. Обычная сухость.

Похоже, что я всё-таки перенапряглась. Я плохо координирую свои движения до конца урока и даже запутываюсь в штанинах в раздевалке. Какое-то время тупо сижу на скамейке, пытаюсь понять, что теперь делать. Очень хочется помыться, а душа в школе нет, конечно. Я решаю отпроситься со следующего урока. Вид у меня и вправду загнанный, отпускают легко.

Жар из тела не уходит, шарф почти сразу становится мокрым от моего дыхания, от шапки чешется голова. Я иду по набережной, загребаю ногами по неубранной дорожке, смотрю на камыши, торчащие из сугробов. Сейчас бы холодненького попить, но киоск на середине пути закрыт. Судьба спасает меня от простуды. Почему судьба не позаботилась в своё время о более серьёзных вещах?

Страшный катается с горки. Это я иду, смотрю на камыши, а потом понимаю, что уже стою и смотрю на то, как Страшный катается. Значит, прошло уже некоторое время, я остановилась, опознала Страшного, что непросто, он сейчас не очень на себя похож. Так, мозг, давай ты не будешь выкидывать целые куски только что произошедших событий из моей памяти, а то и так проблем не оберёшься с тобой.

Страшный катается с горки. Она трёхъярусная. На ней здорово кататься, дух захватывает. На самом деле это не просто горка, а лестница с обрыва, которую зимой принципиально не чистят, только кусочек сбоку. Широкая каменная лестница до самого пляжа.

Страшный старался как можно сильнее, чтобы доехать по пляжу до самой воды. Но сейчас он уже бросил своё занятие, заметил меня, идёт ко мне.

– Хочешь в мою коробку? – спрашивает Страшный. Не заикается совсем.

– Тоже с урока сбежал? – спрашиваю я, хотя и так понятно. Когда спрашивают очевидные вещи, это называется светский разговор.

У Страшного светлые волосы и голубые глаза. И лицо… нормальное. А в школе оно у него перекошенное, нос кудато в сторону смотрит.

– Мы с тобой одни на этой горе, как будто… – говорит он.

– Как будто что?

– Как будто вдвоём против всего мира.

Такая мысль мне не пришлась по душе. Не что против всего мира, а что я могу быть вдвоём со Страшным.

Ещё я подумала, что раз Страшный только в школе Страшный, значит, он таким делает себя сам от страха, а не люди его. И у него есть шансы. Только чуть поднапрячься – и он всё исправит, кроме кривоватой походки.

– Будешь кататься? – спрашивает Страшный.

Да, конечно, мне сейчас только кататься осталось. Я смотрю мимо Страшного, за его спину, на сгоревшую лодочную станцию. Это деревянный одноэтажный дом, прилепившийся на склоне возле горки. Окна заколочены, дверь забита, а в прошлом году всё было открыто, можно было залезть. Интересно, что там теперь такое?

– Так будешь кататься? – повторяет Страшный.

Он на слабо меня, что ли, хочет взять? Или добить? А, была не была. Я забираю у него коробку и тащу её на верх горы, он тащится за мной. На вершине я его пихаю так, что он плюхается животом на коробку, и падаю следом.

– Осторожнее! – ору я, пока мы катимся мордой вперёд, как эти на Олимпийских играх, не помню, как их. Бобслеисты? Бобслеисты, кажется, на заднице съезжают. И рулят ягодичными мышцами. – Рули ягодичными мышцами! – тут же выкрикиваю я в ухо Страшному. Он, по счастью, не слышит, в лица нам дует страшный ветер пополам с ледяной крошкой. Мы, как пингвины с айсберга, скатываемся по всем трём ярусам, чуть себе кишки не вытрясли, останавливаемся у самой воды.

Я некоторое время лежу и отдыхаю, потом Страшный начинает скромно шевелиться, напоминая о себе. Я же с него так и не встала, он лежит носом в коробку.

– Ты рулил хоть? – спрашиваю я в его покрасневшее ухо.

– Чем?

– Ягодичными мышцами, – с удовольствием повторяю я и поднимаюсь.

– Не уверен, – кряхтит Страшный.

– Оно и видно. Смотри, в какую глухомань заехали. Если бы ты рулил, всё было бы не так ужасно.

Лёд на реке прочный и толстый, островок вдали заиндевел. Сегодня тепло, из-за дымки дома на том берегу почти не просматриваются, да и деревья на острове их закрывают. Если немного прищуриться, можно представить, что мы и впрямь в очень глухом месте, на полюсе.

– Как мы теперь будем спасаться? У нас даже нет собак, чтобы съесть, – напираю я. Страшный пока не осознал всю суть нашего плачевного положения. Он смотрит на лёд и чешет под шапкой. У него чёрная шапка-ушанка, как у партизана.

– Ты есть хочешь? – спрашивает Страшный. А‐а-а-а. Не включился, чёрт. Приходька всегда включается с полпинка.

– Мы на полюсе оказались, разве ты не видишь, – скучно говорю я. – Без еды и воды. Мы так разогнались на горке, что проскочили на самый полюс.

Нет, Страшный положительно не умеет нести бред. Опять чешет под шапкой, сдвигает её на сторону, опять видно до сих пор красное ухо.

– У меня есть булочка из столовой, – говорит Страшный. В столовой отличные булочки с кремом, но я решаю быть твёрдой и непреклонной.

– Какие булочки, Страшный? Не в этой вселенной. Лучше добудь мне баклана.

Страшный каменеет.

– Сама баклан, – говорит.

А, я ж его Страшным назвала, а он Виталий. По крайней мере, на горке, а не в школе он точно Виталий. Неловко вышло.

– Извини, Витас, – говорю. – Хорошо покатались, спасибо. Я домой пойду.

И иду. Только не в ту сторону. Иду по льду. Хорошо звучит, как в песне.

В прошлом году, когда ещё нормально всё было, мы с Максом гуляли и от нефиг делать вылезли зимой на лёд у телецентра. Лёд совсем толстый был, дул дикий ветер, и у меня очень замёрзли ноги. Но было весело. Мы остановились на середине реки и пили чай из термоса.

Сейчас от тёплой погоды во льду протаяли лунки, маленькие лужицы. Я шла и специально попадала по ним ногами, думала, может, провалюсь. Под мостом, наверно, легко провалиться, там между опор никогда толком не замерзает. Сейчас дойду туда и…

– Жесть! – кто-то зовёт меня, свесившись с моста, и ругается. За потоком мудрёных выражений я не могу разобрать интонацию. То ли рад человек, то ли беспокоится. Наверно, всё-таки беспокоится, потому что уже замолчал и спускается с моста. Легки на помине – Максим и американская Даша.

– Ты жива? Я же тебя сглазила. Ты должна была ссохнуться и умереть, – говорю я Даше. Они с Максом переглядываются и начинают смеяться. Эй, вы должны были оскорбиться до глубины сердца, я так не играю.

– Видишь? Она всегда такая, – говорит Макс Даше. И уже мне: – Родители сказали, что будут нас мирить. Готовься к семейному уик-энду.

– А может, мы как-нибудь по-быстрому тут помиримся и в воскресенье дома останемся?

– Нет, тогда мы в воскресенье опять пособачимся, – справедливо замечает Максим.

– Зачем ты полезла на лёд? – спрашивает Даша.

– Вспоминала, как мы мило гуляли тут с братиком в прошлом году, – объясняю.

Она садится на корточки и развязывает мне шнурки. Я так удивляюсь, что стою и ногу не отдёргиваю. Даша вытаскивает мою ногу из ботинка и щупает пальцы.

– Ледяные совсем. У меня в рюкзаке есть носочки.

– Это что сейчас было? – смотрю я на Макса.

– Даша бебиситтером в частном детсадике работает, – ржёт Максим, – профессиональная деформация.

Вот так. Меня записали в пятилетние. А носки отличные, ангорские. Я в них тону, и даже ноги с трудом запихиваются обратно в ботинки.