Серафима Орлова – Голова-жестянка (страница 32)

– Он у тебя трость отобрал?! – почти выкрикивает Карин.

– Нет, я в один дом зашла за помощью, там забыла… Ой, смотрите, Приходька! – я рада, что могу отвлечь Карина. Его гнев почему-то очень страшный для меня, хотя он вроде ничего такого не делает, просто выругался.

Педагогические эксперименты? О чём это он, интересно? Он что, специально попытался свести нас с Приходькой в одном помещении?

Приходька, жертва передовой педагогики, сидит возле входа в магазин на низком жестяном карнизе под витринами. Обычно в таких местах садятся нищие или алкоголики просят занять на бутылку, но их быстро сгоняют. Приходьку никто не гонит, видимо, он не причиняет никакого вреда.

Он тычет в телефон скрюченными от холода пальцами. Ага, понял теперь, каково мне было в сугробе, придурок несчастный. У него на щеке ссадина, я даже не помню, когда это он ободрался.

Карин останавливает машину прямо напротив Приходьки, не заглушает мотор. Выходит, хлопнув дверцей так, что машина качнулась. Я остаюсь сидеть и даже не отстёгиваю ремень безопасности. Думаю, сейчас мне не стоит вмешиваться.

Приходька не поднимает головы, когда Карин садится рядом с ним на жестяной козырёк. Некоторое время они молчат, сидят, почти неодушевлённые на вид, как два гриба. Начинает идти лёгкий снег, Приходьке становится совсем зябко. Он убирает телефон и сидит уже просто так, сунув руки в рукава серого пуховика, перчатки-то он не подобрал с сугроба. Нахохлился. Воробей Приходька, точно, вот он на кого похож, наглый и всеми обиженный одновременно.

– Что нового? – негромко говорит Карин. Я изо всех сил напрягаю слух, чтобы за трескотнёй мотора услышать их диалог.

– Илон Маск запустил в космос «теслу», теперь она будет летать вокруг Солнца под музыку Дэвида Боуи, – сообщает Приходька.

– Это я знаю, ещё утром прочитал.

– А я не знал. В школе не было времени заходить в интернет.

– Маск молодец.

– Ага. Может, увидим, как она над нами пролетает.

– Вряд ли. Зато мы можем увидеть Международную космическую станцию, – Карин глядит на часы и указывает в просвет между серыми девятиэтажками. Там над рекой гаснет закат и тлеют редкие звёзды.

– Да МКС сто раз видел… – Приходьке неинтересно.

– МКС, между прочим, к двадцать четвёртому году закрыть обещали, – говорит Карин.

– И что?

– Смотри, пока можешь. Пока космос ещё кому-то нужен.

– Как космос может быть не нужен? – не понимает Приходька.

Ну он и придурок всё-таки.

Опять молчат. Надо их как-то поторопить, а то они оба просто намертво примёрзнут к этому козырьку. И придётся им до весны жить на милостыню от посетителей магазина. Приходьку не жалко, конечно, а вот Карину не следует здесь оставаться.

Я не хочу выходить и попадаться Приходьке на глаза, поэтому просто стучу по рулю: «би-и-ип, би-и-ип».

Приходька вскакивает и пытается рассмотреть, кто сидит в машине. В салоне темно, я свет специально не включаю.

– Это Оля? – спрашивает Приходька.

Я жду, что Карин начнёт врать, чтобы заманить его в машину. Но Карин молчит.

– Кто в машине? – настаивает Приходька. Но Карин не отвечает.

Приходька открывает дверцу «лады», видит меня в кресле рядом с водительским местом и молча садится на заднее сиденье, прямо у меня за спиной. До чего всё просто оказалось, даже загонять в западню с флажками не пришлось. Карин тоже встаёт с этого холоднючего козырька. Садится в машину и трогает с места мягко, насколько это возможно, когда движешься по замёрзшим колдобинам.

Обратный путь мы проделываем в тишине. Приходька почти не дышит за моей спиной. Наверное, боится разбора полётов от Карина. Но Карин по-прежнему молчит. Молчит и рулит. По моей просьбе он заруливает к дому Лиды. В окошке виден дрожащий свет – работает телевизор, показывает какой-то сериал.

– Только вы не выходите, я сама, – прошу я. Карин кивает.

Я выхожу из машины и стучу в ворота. Лида под лай Смелого торопливо открывает мне и сразу выносит трость.

– Нормально всё? – она придерживает меня за локоть.

– Пойдёт. Спасибо вам ещё раз, – я осторожно отцепляюсь от неё и иду к машине. Карин снова не заглушил мотор, от «лады» курится дымок, сильно пахнет бензином. Меня начинает мутить. Да, в машину сейчас неблагоразумно садиться, укачает. Но бесполезно доказывать Карину, что я дойду сама, он знает, что это не так. И я снова пристёгиваюсь, чувствуя, как у меня под языком танцуют иголки.

Карин довозит меня до самого дома. Я прощаюсь, выхожу из машины, копаюсь возле подъезда, притворяясь, что ищу ключи. На самом деле я жду, когда уедут Карин и Приходька. Едва «лада» покидает обозримое пространство, я сажусь на лавку, сгибаюсь чуть ли не пополам. Сухие спазмы сотрясают горло.

Карин специально свёл нас вместе. Он специально позвал на урок меня и Приходьку. Думал, что удастся нас помирить. А вышло вот такое. И что теперь? Карин потратил полчаса, разыскивая Приходьку. Но передо мной даже никто не извинился. А я тут самый пострадавший человек.

Я не могу уже сдерживаться, просто сижу и реву. Реву, согнувшись, сама себе в коленки. Потом всё-таки поднимаюсь с места. Наверное, мама звонила мне уже сотни раз, а телефон-то отключён. Разбит, если точнее.

Я поднимаюсь в квартиру. Долго стою перед дверью, не решаясь воткнуть ключ в замочную скважину. Потом всё-таки открываю, ныряю в привычное тепло и сумрак прихожей. Под ногами сгрудилась обувь. Высокий ботинок Макса с шумом падает набок. Никто не приходит на шум, но я осторожничаю: по количеству обуви понятно, что все дома. Не включая свет, я тихо запираю дверь, разуваюсь, снимаю куртку. Вешаю её поверх всех остальных курток, на капюшон, и протискиваюсь мимо этой горы синтетики, слыша скользкий шорох рукавов. Впереди коридор, загромождённый полуразобранным велосипедом. Так и стоит с лета, Максу не помешает напомнить, чтобы доделал начатое. Хотя велосипед мне ещё очень не скоро пригодится. Чтобы не стучать тростью, я держу её горизонтально, передвигаюсь, опираясь на стенку.

Дальше три двери подряд: комната Макса, гостиная и одновременно спальня родителей, потом моя комната. Коридор заканчивается застеклённой дверью на кухню. Дверь светится. Думаю, все сидят там. Подозрительно тихо. Наверное, они давно услышали, как я ворошусь по стенкам, и ждут, когда я доберусь до своей комнаты, чтобы войти за мной следом и устроить… даже не знаю, что они мне сегодня устроят.

Можно быстро войти в свою комнату и закрыться на задвижку. Это даст какое-то время. Но задвижку легко отжать, если особым способом тянуть на себя дверь. Макс знает этот способ, поэтому я обычно не закрываюсь: толку-то, если самый доставучий из домашних всё равно к тебе проберётся. Но в этот раз я буду держать дверь с другой стороны.

Или плюнуть на это всё и сразу перейти к скандалу, чтобы он быстрей закончился?

И я плюю. Мысленно. А физически открываю кухонную дверь и вхожу внутрь.

Мама сидит в своём любимом уголке кухни, на коротком диване. Она немного пригибает голову, потому что над диваном прибита куча полочек с посудой, игрушками и сувенирами. Можно не сгибаться, если развалиться на диване и задрать на него ноги. Так она тоже сидит иногда, но только когда у неё хорошее настроение.

Папа стоит возле раковины и уже почти снял фартук. Папа любит иногда готовить, если приходит с работы не очень поздно. Обычно ему некогда, потому что он работает и дома, разговаривает с партнёрами по скайпу или возится в гараже с нашей развалюхой, которая недостойна носить звание автомобиля. А сегодня, значит, свободный вечер. Папа снял клетчатый фартук и кладёт его на спинку дивана. Фартук вообще-то не должен там лежать. Мама на автомате снимает фартук со спинки и вешает его на крючок возле правого края дивана.

Всё это она делает молча, глядя на меня не отрываясь.

Макс сидит со стеком и коробкой, он единственный производит громкие звуки. Постелив на кухонный стол клеёнку, Макс режет коробку, готовя корпус для проектора. Рядом с картоном на столе лежит новая толстая лупа.

Ну вот, Макс, а я смартфон разбила, как жаль. Или ты в проекторе будешь свой использовать?

Я хочу это спросить, но у меня язык будто примёрз к нёбу.

Я говорю:

– Извините, у меня телефон сдох. То есть совсем сдох. Превратился в кирпич. Я его выкинула. Похожу пока так…

– Женя, мы решили перевести тебя на домашнее обучение, – говорит папа и стучит по краю сковородки деревянной лопаткой, чтобы овощи упали с неё внутрь. Я вздрагиваю.

– Э‐э-э… Ну ладно, – не то чтобы я была не рада.

– Если ты будешь из дома выходить, то убьёшься окончательно, – говорит мама, разглядывая меня.

– Но я же не буду совсем не выходить? – я в панике.

– Это от тебя зависит, – отвечает папа и снова стучит лопаткой. Я опять вздрагиваю. Как громко он это делает, пальцем нельзя стряхнуть овощи, что ли?

Я сажусь рядом с Максом, помогаю ему держать коробку, чтобы она не ёрзала и получалось пилить ровнее. Нужно прояснить один вопрос и потом, может быть, поесть, а то пока я так волнуюсь, что еда в меня не лезет и даже тушёные овощи пахнут противно.

– Но я хочу ходить на кое-какие дополнительные занятия, мне же можно? – говорю я, уставившись на лупу проектора. В ней отражается папа, его плавные движения над плитой. Папа не поворачивается ко мне. Он считает, что нормально разговаривать, повернувшись спиной. Слышно же? Слышно.