Серафима Орлова – Голова-жестянка (страница 27)

– Телефон быстро вернул! – я нешуточно разозлилась. Поднимаюсь, ноги враскоряку от напряжения. Приходька смотрит на меня, а потом швыряет телефон под колёса проезжающей мимо «тойоты».

Хруст пластмассы, визг тормозов. Мат водителя. Он, наверное, подумал, что ему гранату под колёса швырнули. «Тойота» останавливается. Выскакивает водила, крепкий мужик в кожаной куртке. Он сразу понял, кто виноват, и хватает Приходьку за ухо. Наконец-то хоть кто-то заинтересовался происходящим здесь беспределом.

Люди на остановке отворачиваются, притворяются, что от ветра, а на самом деле от скандала. Равнодушные сволочи.

Я думала, Приходька завизжит: водила сильно ему ухо крутит. Но Приходька молчит. Оглох, наверное: водила так орёт, что я сама глохну. Что он орёт, и так понятно, пересказывать не имеет смысла. Я пока подбираю свою трость и решаю от греха подальше свалить.

Остановка на небольшом возвышении. Район, в котором расположена школа номер сто пять, почти весь лежит в овраге; чуть подальше река. От реки дует холодный свежий ветер. Я спускаюсь по заснеженной лестнице, и улица под старыми фонарями всё ближе и ближе. Я думаю, что здесь легко заблудиться. Телефон уничтожен, карты я не могу посмотреть. Карину позвонить и уточнить маршрут я тоже не могу: на сайте был номер, но я не запомнила, да и как без телефона звонить.

Родители меня убьют, конечно. А ещё хуже, если просто не купят новый телефон. Тогда я вообще окажусь в изоляции. В школу ходить за ручку, из школы за ручку. Друзей нет. К Карину я обещала прийти хоть на один урок, а могу и вообще не попасть. Может, это последний раз, когда меня отпускают куда-то одну. Короче, меня ждёт жуткое будущее. Лучше пусть сразу убивают.

Ещё и нос болит – надеюсь, не сломан. За сломанный нос меня точно запрут дома на месяц.

Надо дождаться Приходьку. Он тоже идёт на урок, я уверена. У него есть телефон и есть карты. Он не заблудится. Он не захочет со мной идти, это понятно. Поэтому надо спрятаться и дождаться, когда он пройдёт мимо, и последовать за ним.

Я сворачиваю к зелёным воротам какого-то дома, перелезаю через низенький, мне по колено, забор палисадника и присаживаюсь на корточки. Укрытие ненадёжное. И тут начинается то, чего я очень боюсь в частном секторе.

Собака. Она принимается лаять за воротами. Сначала неуверенно и издали, наверное, из будки. Сейчас холодно, фонарь трясётся под порывами ветра, собаке неохота вылезать из тёплого укрытия. Собаку можно понять.

Я продолжаю сидеть в палисаднике и распространять вокруг себя запах кофе, сливок и страха. Собака от моей наглости ненадолго теряет голос. Затем начинает лаять ближе, у самых ворот. По мнению собаки, я уже должна бежать отсюда, сверкая пятками. Но я сижу.

Собака скребёт снег, роет под воротами нору. Мохнатый нос высовывается ко мне, чихает. Судя по носу, собака огромная. Огроменная. Нос размером с мой лапоть. Будем надеяться, что она на цепи. Будем…

– Вуф-вуф-ву-у-ву-у-у-ву-у-у! – уже не лает, а зловеще завывает псина. За этим шумом я вдруг смогла расслышать скрип шагов по снегу.

Приходька идёт неспешно, сунув руки в карманы. За спиной подпрыгивает рюкзак. Подпрыгивают и завязки финской шапки. Я сжимаюсь и почти исчезаю за забором. Почти – это точно подмечено.

– Вуф-вуф-ву-у-у-у-ву-у-у-у! – заливается псина.

Приходька останавливается, поворачивается и смотрит прямо на меня. Делать нечего, я поднимаюсь во весь рост, перешагиваю заборчик.

– Ты же мне телефон разбил, а там карты, – говорю я. – Вот я и жду тебя. Ты на урок? Извини за кофе. Я не хотела его разливать. Просто отобрать хотела. Ты мне никак не отвечал, я тебя звала, а ты не отвечал…

– Звала? – у Приходьки неожиданно прорезается голос. – Так вот я пришёл!

Он быстрым шагом подходит ко мне и бьёт прямо в нос.

Теперь точно сломал. Кровь течёт мне в рот. Я размахиваюсь и тростью шибаю Приходьке по ногам. Пытаюсь варежкой остановить кровь, задираю голову, теряю равновесие и падаю на низкий забор палисадника. Остроконечные доски впиваются мне в рёбра. Секция забора трещит и ломается ко всем чертям. Я падаю внутрь палисадника, головой в тую, закутанную от мороза в полиэтилен.

Я бестолково двигаю конечностями, как насекомое, перевёрнутое на спину. Загребаю горсточку снега. Снег немного охлаждает мой многострадальный нос. Я рыдаю и говорю в руку, прижатую к лицу:

– Ты вообще соображаешь? Они теперь точно в суд… Они тогда хотели подавать, а я не разрешила…

– Прекрати меня преследовать! – орёт Приходька откуда-то издалека, кажется, тоже со слезами. Собака за воротами сходит с ума, к ней присоединились другие. Вся улица наполнилась собачьими лаем и воем. Собаки голосят, призывая смерть на наши головы.

Я поднимаюсь на ноги, смотрю вдоль улицы и вижу, что на нас несутся три мохнатых шара. Два чёрных и рыжий. Кто-то спустил своих четвероногих защитников с цепи. И теперь нам смерть. Точно смерть. Но я ещё пытаюсь поднять секцию забора и выставить перед собой, будто укротитель в зверинце.

Собаки пролетают мимо.

Я не поняла.

Собаки пролетают мимо. Они гнались друг за другом. Их рычание и лай стихают в голубых сумерках улицы. Просто гнались друг за другом. Просто сейчас две собаки догнали где-то там, в гаражах, и рвут третью. Иногда люди не интересуют собак.

Приходька куда-то исчез. Я тяжело сажусь на коричневый от песка дорожный снег. Гремят ворота.

– И что это тут у нас? – слышу я позади себя женский голос. Кто-то поднимает меня, держа под мышками. А огромный мохнатый нос тыкается в коленку.

– Смелый, фу, – говорит женщина. Но я всё-таки немного успеваю заорать. Смелый, обнюхав мои коленки, отскакивает назад и опять начинает оглушительно лаять.

– Тихо ты, телёнок зубастый, – умоляю я. Смелый – реально огромная собака, голова мне почти до груди достаёт. И лаять он умеет очень громко. У меня звенит в ушах.

Женщина крутит меня и вертит, оценивая повреждения. Она постоянно убирает мои руки: я одной варежкой прикрываю нос, другой держусь за бок. Женщина трогает мой нос, я пищу от боли.

– Не сломан, нормально, – говорит хозяйка зубастого телёнка. – Сейчас лёд приложим.

– Я уже приложила…

– Бок надо посмотреть. Тебя пуховик спас. Смотри, какие дырки.

И правда, я ухитрилась порвать пуховик. Ну всё, дома меня пришьют. К пуховику.

– Давай, заходи, – женщина подбирает мою трость и открывает ворота пошире, Смелый забегает внутрь. Его хозяйка подталкивает меня за плечи. Мы оказываемся в очень узком дворе, с одной стороны поленница, с другой будка. Женщина отвлекается, чтобы опять посадить Смелого на цепь. Потом заводит меня в дом. Тут огромная полутёмная прихожая с кучей обуви под вешалкой. Рядом кухня, оттуда льётся свет и слышен запах чеснока.

Женщина сдёргивает с меня пуховик и толкает в сторону кухни.

– Ботинки… – пытаюсь протестовать я.

– Да не обращай внимания, можно в обуви. Я потом подотру, – говорит она, берёт от стены складной стул и ставит для меня.

Я опускаюсь на стул. Выдыхаю.

Помню, был случай, когда прошёл дождь, в школьном дворе опять разлилась большая лужа, и пацаны Приходьку в эту лужу макнули – они любили так шутить. Оставили его там и ушли. А он постоял в луже на коленях, а потом, видимо, нашёл кирпич и побежал за ними с кирпичом. Позднее зажигание. У него бывает. Это бывает, бывает, бывает.

Я хлюпаю носом.

– Спасибо вам. Извините, что забор сломала.

– Хрен с ним, с забором. Руки подними. – Женщина осторожно ощупывает мне рёбра. – Больно? Нет? Так, вроде целая. Обойдётся синяками. Сейчас дам тебе лёд и пуховик зашью.

– Вы прямо так профессионально смотрите, как медсестра.

– А я и есть медсестра. Тебе повезло, что сегодня не моя смена в больнице. А то и дома бы никого не оказалось, никто бы не открыл. – Она достаёт мне лёд из морозилки.

– Да и так бы никто не открыл, в таких случаях редко кто-то открывает. Я и не надеялась, – говорю я в потолок, положив кулёк со льдом на переносицу. – И потом, я собак боюсь…

– А зря, – бросает она. – Собаки лучше людей.

В какой-то мере я готова с ней согласиться. Я опускаю голову, чтобы лучше рассмотреть свою собеседницу, и вода от растаявшего льда из кулька начинает капать мне на кофту. Женщина приносит мой пуховик на кухню и садится на раскладной стул, рассматривает прорехи. В коротких чёрных волосах блестит седина. Я не знаю, сколько женщине лет. Может, сорок, может, пятьдесят. Она маленького роста, крепко сбитая и очень уверенная в себе. Такие люди, если их обсчитают в магазине, могут закатить громкий скандал. Они никогда не сомневаются в своей правоте. Ценное качество, которого у меня нет.

– Можно заклеить, – бормочет женщина. Снова утаскивает мой пуховик.

– Как вас зовут? – кричу я в коридор, привстав с табурета. Невежливо, когда даже не пытаешься узнать имя спасителя.

– Лида я, а ты? – отзывается она из глубины дома. – Чай пей. – На столе клокочет чайник.

– Я Жес… Женя, – поправляюсь я. Беру чашку. Кулёк со льдом всё ещё прижат к моему носу. Убрать его я не решаюсь. Просто сижу с дымящейся чашкой. Потом в эту чашку начинает капать с моего подбородка. Кап-кап. Это лёд растаял, я знаю, это не слёзы никакие, я скучаю по тебе до мокрых ушей.

Я молчу и жду. Наконец Лида возвращается с пуховиком. Дыры заклеены специальной лентой. Мама увидит, конечно, но не сразу.