Сэмюэль Беккет – Больше лает, чем кусает (страница 16)
— Отлично,— похвалила графиня чай,— могу констатировать его чудесный вкус. И крепость хороша.
Она держала блюдце под самым подбородком и поставила чашку в его выемку совершенно бесшумно.
— Ну просто прекрасный чай,— добавила она,— ни крепок, ни слаб, все именно так, как надо.
Ссохшаяся и Сморщенная Старуха улыбалась, растягивая губы так сильно, что обнажались зубы.
— Я так рада,— бормотала она,— так рада.
А Профессор Бредсобачьевых Наук и Сравнительной Яйцеологии куда-то запропастился, хотя он вовсе не был маленьким мальчиком и исчезновения не являлись его призванием. Главная жизненная задача этой особы состояла в том, чтобы вещать и чтобы этому вещанию внимали. И надо сказать, что довольные широкие круги внимали ему и внимали, ловя каждое сказанное слово.
— Когда бессмертный Байрон,— доносился откуда-то его жужжащий по-пчелиному голос,— уже собирался покинуть Верону и отправиться к далеким берегам, где геройская смерть могла бы покончить с его бессмертным сплином...
— Равенна! — воскликнула графиня, память которой тут же пробежала легкими перстами по тщательно оберегаемым струнам сердца.— Кто тут говорит о Равенне?
— Разрешите попросить вас сделать мне сэндвич из яйца, помидора и огурца,— обратилась к кому-то подающая надежды жрица любви.
— А известно ли вам,— говорил какую-то глупость Человек Закона,— что у шведов имеется более семидесяти видов сэндвичей?
Слышался и голос математиколюба:
— Арка,— вещал он, доводя до всех великую простоту своих слов,— длиннее, чем хорда, ее замыкающая.
— Мадам знает Равенну? — спросил фотограф.
— Знаю ли я Равенну? — воскликнула Парабимби.— Конечно же, я знаю Равенну. Прелестный и благородный город!
— Вы, конечно, знаете,— ввязался Человек Закона,— что Данте умер именно в Равенне.
— Совершенно верно,— подтвердила Парабимби,— именно там он и умер.
— И конечно же, вы знаете,— всунулся и Профессор,— что его гробница расположена на Площади Байрона. Я даже составил эпитафию героически-белым двустихом в возвышенных выражениях.
— Вы, конечно, знали,— сказал свое слово палеограф,— что во времена Велизария[95]...
— Моя дорогая,— обратилась Парабимби к Ссохшейся и Сморщенной Старухе,— какой великолепный вечер! Прекрасная вечеринка, и все, судя по общему настроению, чувствуют себя как дома. Могу вам сказать,— говорила Парабимби,— я завидую вашему умению все устроить так, чтобы люди чувствовали себя свободно и непринужденно.
Ссохшаяся и Сморщенная Старуха попыталась слабо отрицать наличие у себя таких способностей.
— Знаете,— пищала она,— этот прием устроила Калекен, она, она, это Калекен, она все устроила, все Калекен, и мне, Фрике старшей, не пришлось ни о чем беспокоиться...
И действительно, Ссохшаяся и Сморщенная Старуха просто сидела на одном месте, и все ее занятие заключалось в том, чтобы выглядеть очень уставшей и измученной. Она смахивала на изможденную, невероятно скучающую старую Норну[96].
— А вот насколько я понимаю,— рокотал Профессор, напрашиваясь, как обычно, на вопросы, на которые можно будет пространно отвечать,— величайшим триумфом человеческого разума явилось вычисление орбиты Нептуна по странностям поведения Урана на своей орбите.
— А каков был ваш собственный величайший триумф? — спросил Б.М.
Вопросик этот, знаете ли, прокатился золотым яблочком и засверкал серебряной картинкой.
В одном углу возникли беспорядки, и Фрика немедля обратилась за помощью к господину Хиггинсу.
— Идите, идите — призывала она,— и наведите порядок. В моем доме не должно быть никаких сцен.
Господин Хиггинс, который не раз принимал участие в схватках вокруг мяча, играя за команду Лесовиков, быстро покончил с безобразием. А Фрика набросилась на бедного зачинщика.
— Я не потерплю,— кричала она,— присутствия хулиганов в моем доме!
— Он обозвал меня поганым Большевиком,— оправдывался великолепный Комсомолец,— а он сам, между прочим, из простых работяг.
— Все, хватит, чтоб подобного больше не было,— сурово наказала Фрика,— чтобы подобного, слышите, больше не было.
Однако в голосе ее было больше мольбы, чем суровости.
— Я вас просто умоляю, больше ничего подобного не затевать!
И с этими словами Фрика быстренько отступила к закусочному и напиточному алтарю.
— Вы слышали, что она сказала? — спросил Кельт.
— Чтобы ничего подобного больше не было! — передал слова Фрики шотландец в юбке, предпочитающий говорить по-шотландски.
— Я вас просто умоляю,— добавил Б.М.
Но вот является та, которой дано глядеть на все это свысока,— Альба, доблестная, дерзновенная дочь вожделений. Она входит как раз в тот момент, когда на несколько мгновений воцаряется тишина, она медленно движется, подплывает, словно мединетка — хорошенькая мастерица из парижской шляпной мастерской — к Ссохшейся и Сморщенной Старухе, чтобы засвидетельствовать ей свое ироническое почтение. Своим появлением она возжигает колючий огонь под каждой кастрюлей. Повернувшись спиной к Парабимби, тоскливо трещащей тривиальности, Альба восходит на помост, замирает в молчании перед выставленными напитками и закусками, повернувшись боком к предлагающему помочь в выборе, и забрасывает свои сети, рассчитывая на богатый улов.
Подающая большие надежды куртизанка внимательно присматривается к Альбе, следит за каждым ее движением, чтобы перенять их стиль. Сестра пародиста начинает сообщать всем, кто любопытствует, то малое, что она и ее дорогие племянницы знают об Альбе, о которой столь много говорят в некоторых весьма благонравных кругах, куда они имели доступ, хотя, конечно, они никоим образом не могли бы определить, что из услышанного ими было правдой, а что — просто досужими сплетнями. Однако же — имеет под собой это какие-то основания или нет — складывается впечатление, что...
Кельт, какой-то журналист, которому оплачивают его статейки построчно, тот, которого обозвали Комсомольцем или Большевиком, и скрипач d'amore сошлись вместе, словно сведенные колдовством.
— Ну-с,— пригласил журналист к разговору.
— Пре-от-лич-ненько,— сказал Кельт.
— И-зу-ми-тель-но,— поддержал скрипач d'amore.
А шотландец, предпочитающий говорить по-шотландски, не соизволил высказаться.
— А ты, Ларри, что скажешь, а? — настаивал журналист.— Выскажись, Ларри!
Ларри оторвал взгляд от помоста и, медленно проведя ладонями по своей юбке, высказался:
— О-ё-ёй!
— А что именно ты хочешь этим сказать? — не отставал журналист.
Ларри вернул свой пылкий взгляд на помост.
— А ты случайно не знаешь, она не?.. — наконец выдавил он из себя.
— Они все этим занимаются,— заявил скрипач d'amore.
— Черта с два они этим занимаются! — воскликнул Кельт,
— А я вот хочу знать, и не только я, но все мы очень хотим знать,— говорил Студент,— просто сгораем от...
— Некоторые действительно по скромности воздерживаются,— уточнил журналист,— как верно заметил наш друг, от распутства. Жаль, конечно, но ничего тут не поделаешь.
Вот сейчас начнется игра великих острословов, запрыгают по помосту колючие словечки — и Джимми Хиггинс, и Б.М. придвинулись поближе.
— Ты выглядишь бледной,— процедила Фрика сквозь зубы,— и больной, моя пичужка.
Альба подняла большую голову, одарила Фрику долгим взглядом, а затем, закрыв глаза, продекламировала нараспев:
Калекен начала медленно отступать.
— Держи их подальше от меня!— крикнула Альба.
— Держать их подальше? — искаженным эхом отозвалась Калекен.— Кого держать подальше?
— Мы мчимся сквозь этот мир,— умирающим голосом простонала Альба,— как лучи солнца сквозь трещинки в огурцах...