Сэмюэл Батлер – Едгин, или По ту сторону гор (страница 49)

Это произошло в тот самый момент, когда внимание толпы разделилось: одну ее половину привлекла отчаянная жестикуляция людей, бегущих со стороны носниборовского дома, другую — мои вопли. Еще минута, и Аровену несомненно обнаружили бы, но не успела эта минута истечь, как я уже был на такой высоте над городом, что повредить мне ничто не могло, и с каждой секундой и город, и толпа становились все меньше, превращаясь в смутные пятна. Через невероятно короткое время я уже мало что мог различить в деталях и, куда ни погляди, видел лишь встающую передо мною громадную стену синих равнин.

Поначалу шар поднимался вертикально, но пять минут спустя, когда мы достигли уже очень большой высоты, мне показалось, что ландшафт равнины начал уплывать в сторону. Я не ощущал ни малейшего дуновения ветра, и мне и в голову не приходило, что это движется не земля, а шар. Я ломал голову, что может означать странное движение заведомо неподвижных объектов, как вдруг меня озарило, что люди на воздушном шаре не ощущают ветра, поскольку движутся вместе с ним и не оказывают ему сопротивления. Я обрадовался, думая, что, должно быть, достиг теперь верхних слоев воздуха, где дует неизменный пассат, который, весьма возможно, унесет меня на сотни, а то и на тысячи миль прочь от страны Едгин и едгинцев.

Я откинул одеяла и выпустил Аровену на волю, но вскоре снова укрыл, ибо на высоте стоял страшный холод, а из-за необычайности нашего положения на нее напал легкий столбняк.

А потом началось время — то ли сон, то ли бред, — о котором четких воспоминаний у меня не осталось, и сомневаюсь, что они когда-нибудь всплывут со дна памяти. Кое-что я все-таки помню: как вскоре нас окутало облако пара, морозной пылью осевшего на моих усах и бакенбардах; помнится еще, как мы час за часом сидели в густом тумане, где мы не слышали ни звука, кроме дыхания — моего и Аровены (ибо мы тогда, похоже, и не разговаривали), и ничего не видели, кроме днища гондолы, ее стенок и шара, темнеющего наверху.

После того, как земля скрылась из глаз, неприятней всего было ощущение, что шар неподвижен, в то время как единственная наша надежда заключалась в том, чтобы двигаться вперед с максимальной скоростью. Время от времени мне удавалось бросить взгляд на землю в просвет меж облаков, и я с радостью осознавал, что мы летим вперед быстрее, чем скорый поезд; но стоило облакам затянуть просвет, как прежнее впечатление, что мы не трогаемся с места, возвращалось с новой силой, и никакая логика развеять его не могла. Было еще одно ощущение, почти такое же скверное: как ребенок, пробираясь на ощупь в длинном туннеле без фонаря, боится, что ослеп навеки, так и я, надолго потеряв землю из виду, начинал чуть ли не всерьез бояться, не расстались ли мы с твердой почвой полностью и навсегда. Я ел и передавал пищу Аровене, лишь интуитивно определяя, сколько времени прошло с прошлой трапезы. Потом наступила тьма, страшное, тоскливое время; нас бы порадовала луна, но даже ее не было видно.

С рассветом картина переменилась: облака рассеялись, засияли утренние звезды; восход ослепительного солнца впечатлил меня не меньше, чем самые великолепные из восходов, виденных ранее; внизу тянулась рельефная цепь гор, покрытых свежим снегом, но мы летели куда выше их вершин; дышать стало трудно, но я не мог позволить шару опуститься ни на дюйм, ибо не имел понятия, скоро ли наступит время, когда нам уже не понадобится вся та летучесть, на какую способен наш шар и какой мы в силах управлять; я был рад, что после почти 24 часов полета мы все еще оставались так высоко над землей.

За пару часов мы пересекли горную цепь, которая, вероятно, достигала в ширину не менее 150 миль, и я вновь увидел гладкий равнинный простор, тянущийся до горизонта. Я не знал, где мы находимся, и не осмеливался снизиться, боясь, что шар утратит подъемную силу, но если и не имел полной уверенности, то все же надеялся, что мы летим над страной, которую я покинул, отправляясь в экспедицию. Я усердно вглядывался в ландшафт в поисках чего-нибудь, благодаря чему мог бы судить, что это за местность, но ничего такого не замечал и боялся, не летим ли мы над отдаленной частью страны Едгин или над страной, населенной дикарями. Пока я маялся сомнениями, шар снова окутали облака, и мы опять погрузились в зону пустого пространства и догадок.

Томительно тянулось время. Как же я жалел, что нет со мною моих несчастных часов! Казалось, время остановилось, таким безнадежно немым, точно околдованным, было окружающее пространство. Иногда я щупал себе пульс и по полчаса кряду считал его удары — хоть что-то, с помощью чего можно было отмечать течение времени и убеждаться, что оно по-прежнему существует, что мы все еще находимся в благословенных пределах, где действуют его законы, а не попали, сбившись с пути, в безвременье вечности.

Я уже занимался этим не то в двенадцатый, не то в тринадцатый раз и впал в легкую дремоту; мне приснилось, будто я еду на скором поезде и прибываю на станцию, где воздух полнится мерзким и жутким шипением, какое издают паровозы, спуская пар; я очнулся, напуганный и встревоженный, но шипение и треск преследовали меня и по пробуждении; волей-неволей я осознал, что звуки эти реальны. В чем их причина, я не понимал, но они становились всё слабее и через некоторое время стихли. Через несколько часов облака рассеялись, и от того, что я увидел внизу, кровь застыла у меня в жилах. А увидел я море и ничего, кроме моря; оно было по преимуществу черное, но пестрело белыми гребешками бурно плещущих, штормовых волн.

Аровена спала мирным сном на дне гондолы, и, глядя на ее прелестный облик, на чистую ее красоту, я застонал и проклял себя за то, что навлек на нее такое страшное бедствие; но уже ничего нельзя было поделать.

Я сел и стал ждать самого худшего, а вскоре увидел признаки того, что ждать его долго не придется, шар начал снижаться. При виде моря у меня с самого начала возникло впечатление, что мы падаем, но сейчас ошибки быть не могло, мы снижались, и довольно быстро. Я выбросил один из мешков с балластом, и на какое-то время мы поднялись повыше, но в течение нескольких часов снижение возобновилось, и я выбросил второй мешок.

Сражение разгорелось не на шутку. Оно продолжалось всю вторую половину дня, всю ночь и весь следующий день до вечера. Я ни разу не заметил даже намека на парус, хотя уже наполовину ослеп, вперяя пристальный взор во всех направлениях; мы повыкидывали из корзины всё, кроме одежды, что была на нас; запас провизии и воды отправился за борт, всё было брошено на поживу реявшим вокруг нас альбатросам, дабы отдалить миг падения в море еще на несколько часов или даже минут. Я не выбрасывал книг, пока до поверхности воды не осталось всего несколько футов, и решил, что рукописями пожертвую в последнюю очередь. Надеяться, казалось, было уже не на что — и все же, как ни странно, мы оба надежды не теряли, и даже когда беда, нам грозившая, взяла нас за горло, и всё, чего мы больше всего боялись, с нами случилось, мы сидели в гондоле, где воды уже было по пояс, улыбаясь друг другу с оптимизмом смертников.

Кому доводилось совершать переход через Сен-Готард, помнит, что ниже Андерматта[42] расположено одно из альпийских ущелий, которые поражают сочетанием крайних степеней возвышенного и ужасного. С каждым шагом окружающее всё с большей силой воздействует на чувства путешественника, пока наконец голые нависающие стены двух обрывов почти не сомкнутся у него над головой, и он, перейдя через мост, подвешенный в пустоте над ревущим водопадом, не вступит во мрак пробитого в скале туннеля.

Что может ждать его на выходе? Наверняка что-то еще более дикое и безжизненное, чем то, что он уже видел; однако воображение его парализовано; фантазия не способна создать ничего, превосходящего реальность, свидетелем которой он только что был. Затаив дыхание, он с благоговением движется вперед, и внезапно — смотрите! — яркий свет послеполуденного солнца приветствует его; он покидает туннель и видит смеющуюся долину — журчащий ручей, деревню с высокими звонницами, луга с блистающей зеленью — всё это ему радо, и путник улыбается себе в бороду: пережитого ужаса как не бывало, а в следующий миг не остается и памяти о нем.

То же произошло и с нами. Мы пробыли в воде два или три часа; наступила ночь. Сто раз попрощались мы друг с другом и приготовились встретить конец; я боролся с приступом дремоты, от которой, вероятней всего, мне уже не суждено было очнуться; как вдруг Аровена прикоснулась к моему плечу и указала на свет и на темную массу, надвигавшуюся прямо на нас. Вопль, молящий о помощи — громкий, ясный, пронзительный — разом вырвался у нас обоих; и в следующие пять минут добрые, заботливые руки подняли нас на палубу итальянского судна.

XXVI. Заключение

Судно называлось «Принципе Умберто» и направлялось из Кальяо[43] в Геную; сначала оно доставило эмигрантов в Рио, оттуда проследовало в Кальяо, там взяло на борт груз гуано и возвращалось домой. Капитаном был некий Джованни Джанни, уроженец Сестри[44]; он любезно разрешил мне ссылаться на него в случае, если правдивость моей истории станут оспаривать; с огорчением должен признаться, что в отношении некоторых важных деталей я оставил его в заблуждении. Следует добавить, что подобрали нас на расстоянии тысячи миль от суши.