Сэмюэл Батлер – Едгин, или По ту сторону гор (страница 48)

Что касается меня, вряд ли нужно пояснять, что я ничего не знал о воздушных шарах; не мог я и сообразить, как устроить, чтобы Аровена пробралась в гондолу; тем не менее я понимал, что другого шанса удрать из страны Едгин не будет, и, черпая вдохновение в крайности ситуации, сделал модель, глядя на которую королевские мастера могли успешно работать. Подчиненные королеве каретники занялись изготовлением корзины, и тут выяснилось, что самые большие трудности связаны с ее присоединением к шару; я уж и не чаял, что мне удастся эти трудности разрешить, но выручила незаурядная сообразительность бригадира, который всю душу вложил в это дело, часто предвидел те потребности, которые неизбежно должны были возникнуть, но мне в голову не пришли, и придумывал, как их удовлетворить.

Едгин в то время томила засуха, и когда она затянулась, в храмах, посвященных богу воздуха, стали устраивать молебны — однако тщетно. В первый раз заговорив с королевой о моем желании построить шар, я сказал, что намерен подняться в небо и в личной беседе упросить бога воздуха, чтобы засуха прекратилась. Понимаю, предложение граничило с идолопоклонством, но я уже давно в нем покаялся, и вряд ли мне когда-нибудь доведется еще раз совершить подобный проступок. Тем более что эта ложь, как бы возмутительна она ни была, вполне вероятно, может привести к обращению целой страны на путь истинный.

Когда королева рассказала его величеству о моем предложении, он поначалу не только посмеялся над ним, но был склонен наложить на него вето. Однако будучи любящим мужем, согласился — как и всегда соглашался со всем, что королева забирала в голову. Он пошел на уступку с тем большей готовностью, что не верил в возможность полета на шаре; он был убежден, что даже если шар и поднимется в воздух на несколько футов, то немедленно рухнет наземь, а я сверну себе шею, благодаря чему он от меня избавится. Он заявил об этом королеве с такой убежденностью, что та встревожилась и принялась отговаривать меня от затеи, но, видя, что желание мое закончить работу над шаром твердо, обнародовала приказ за подписью короля, гласивший, что все средства, какие могут мне понадобиться, должны быть предоставлены в мое распоряжение.

Ее величество сообщила мне, что в зависимости от результатов полета может быть выпущен особый приказ о привлечении меня к ответственности — а именно, если я не сумею уговорить бога воздуха, чтобы тот прекратил засуху. Ни у короля, ни у королевы не было и мысли о том, что я собираюсь удрать, как только смогу поймать ветер, равно как не было у короля представления о том, что на высоте существует устойчивое воздушное течение, всегда направленное в одну сторону, о чем можно судить по форме высоко плывущих облаков, тянущихся неизменно с юго-востока на северо-запад. Сам я давно обратил внимание на эту климатическую особенность и приписал ее (уверен, что справедливо) тому, что на высоте нескольких тысяч футов над землей постоянно дует пассат, хотя на более низких высотах движение воздуха подвержено разного рода местным возмущениям.

Следующим по очереди делом было раскрыть план Аровене и придумать способ, чтобы она попала в гондолу. Я был уверен, что она полетит со мной, и все же у меня не выходило из головы, что ежели отвага ей изменит, вся затея окажется ни к чему. Мы с Аровеной поддерживали связь через ее горничную, но я счел за лучшее не рассказывать ей всех деталей плана, пока всё не будет подготовлено. Теперь пришло время, и я уговорился с горничной, чтобы на следующий вечер, как только засмеркается, та впустила меня через дальнюю калитку в носниборовский парк.

Я пришел в назначенное время; девушка впустила меня и предложила подождать в уединенной аллее. Стояло раннее лето, и листва на деревьях была такой густой, что даже если бы кто-то еще вошел в парк, я бы без труда спрятался. Вечер был на редкость чудный; солнце давно село, но небо над руинами железнодорожной станции все еще отсвечивало розовым; ниже, у моих ног, лежал город, там уже поблескивали огни, а за его пределами на много лиг простирались равнины, в дальней дали сливавшиеся с небом. Всё это я заметил, но механически; сосредоточиться на этой картине я был не в состоянии. Да и ни на чем не мог, пока, вглядываясь в темноту аллеи, не различил белую фигуру, быстро скользившую ко мне. Я кинулся ей навстречу и, прежде чем мысль моя могла либо подстегнуть меня, либо остановить, прижал Аровену к сердцу и покрыл поцелуями ее лицо, которого она не отстранила.

Счастье так нас переполняло, что поначалу мы не могли заговорить; не знаю, когда бы мы пришли в чувство и к нам вернулась речь, если бы горничная, от страха уже чуть не бившаяся в истерике, не напомнила о необходимости сохранять самообладание; затем, кратко и ясно, я раскрыл Аровене план; я показал ей самую мрачную сторону всей затеи, ибо чувствовал: чем мрачнее перспектива, тем вернее она пойдет за мной. Я сказал, что мой план, вполне вероятно, приведет нас к гибели и что я не смею принуждать ее — достаточно одного ее слова, чтобы всё отменить; и всё же это единственная возможность бежать отсюда в другую часть мира, где не будет препятствий для женитьбы, и что я не вижу, на что еще мы могли бы надеяться.

Она ни в чем не возражала, не сделала ни знака, ни намека, которые говорили бы о ее сомнениях или колебаниях. Она сделает всё, что я скажу, и придет в любую минуту, как только у меня всё будет готово; в ответ я предложил ей каждый вечер посылать горничную для встречи со мной, а самой сделать вид, будто она всем довольна, — и чтобы на лице у нее всегда было самое сияющее и радостное выражение, какое она сможет изобразить: пусть отец, мать и Зулора думают, что она меня забыла, — и при этом быть готовой сразу по получении весточки прийти в мастерские королевы и спрятаться среди балласта, под пледами в корзине воздушного шара; на этом мы расстались.

Я спешил с приготовлениями, как мог, ибо боялся, что пойдет дождь, а также как бы король ненароком не передумал; но на дворе по-прежнему стояла сушь, и на следующей неделе королевские мастера закончили сооружать шар и гондолу, а вместе с тем и газ можно было пустить внутрь шара в любой момент. Настал день, когда всё для полета было готово, и мне предстояло на следующее утро совершить подъем. В качестве особого условия я оговорил, чтобы мне было позволено взять с собой множество пледов и одеял для защиты от холода в верхних слоях атмосферы, а также 10–12 мешков с балластом.

Я располагал деньгами в размере квартального пенсиона; часть я вручил горничной Аровены, а часть отдал в порядке подкупа бригадиру мастеров королевы — хотя тот, думаю, оказал бы мне содействие и без взятки. Он помог мне спрятать провиант и вино в мешках для балласта, а в утро полета позаботился услать других мастеров подальше, пока я усаживал Аровену в корзину. Она пришла на рассвете, закутанная с головой, одетая в платье, взятое у горничной. Дома считали, что она отправилась на ранний концерт в один из Музыкальных банков; она сказала, что до завтрака ее не хватятся, но затем ее исчезновение будет обнаружено. Я расположил балласт вокруг нее, так чтобы, если она уляжется на дне корзины, он полностью ее скрывал, и укрыл ее одеялами. Хотя оставалось еще несколько часов до времени, назначенного для подъема, я не мог позволить себе отлучиться из корзины ни на минуту, а потому в ней засел и наблюдал, как шар наполняется газом. Багажа у меня не было, если не считать провизии, спрятанной в мешках с балластом, книг по мифологии и трактата о машинах, да моих рукописей — дневников и переводов.

Я сидел спокойно, дожидаясь назначенного для отправления часа — впрочем, спокоен я был лишь наружно, душу мою терзал смертельный страх, как бы отсутствие Аровены не обнаружили прежде, чем прибудут король и королева, пожелавшие быть свидетелями полета. До их прибытия оставалось еще два часа, а за это время могло сто раз случиться что-нибудь, отчего вся затея пойдет прахом.

Шар наконец был полон; трубку для подачи газа убрали, предварительно исключив всякую возможность утечки. Запуску шара не препятствовало ничто, кроме рук и веса тех, кто удерживал его веревками. Я напрягал глаза, высматривая, не едут ли король с королевой, но никаких признаков их приближения видно не было. Я поглядывал и в сторону имения г-на Носнибора — судя по всему, там еще не забеспокоились; правда, время завтрака еще не настало. Начала собираться толпа; в народе знали, что я в немилости у двора, однако ничего говорящего об утрате мною популярности среди публики я не заметил. Напротив, мне всячески выказывали приязнь, подбадривали меня, желали удачи и благополучного возвращения.

Я беседовал с оказавшимся в толпе знакомым джентльменом и рассказывал, что собираюсь сделать, представ перед богом воздуха (он же считал, что с моей стороны строить такие предположения — напрасный труд, поскольку — ничуть не сомневаюсь — он не верил ни в объективное существование бога воздуха как личности, ни в то, что я в это верю), когда заметил кучку людей, которая со всех ног неслась со стороны дома г-на Носнибора к королевским мастерским. Сердце замерло у меня в груди, и, понимая, что настал час, когда должно либо действовать, либо погибнуть, я диким голосом воззвал к тем, кто держал веревки (а их было порядка 30 человек), дабы они немедля выпустили их из рук, и стал жестами изображать, будто всем нам грозит опасность, и несчастье непременно случится, если они этого не сделают. Многие послушались; у остальных не хватило силы, чтобы удерживать веревки, и они поневоле тоже их выпустили. Шар резко пошел вверх, но чувство было такое, будто это земля полетела вниз и стремительно тонет в пространстве, вдруг разверзшемся у меня под ногами.