Сэмюэл Батлер – Едгин, или По ту сторону гор (страница 39)

Возьмем, к примеру, часы; рассмотрим их дивное устройство; понаблюдаем за хитроумной игрой миниатюрных деталей — а ведь это маленькое создание есть лишь продукт развития громоздких часовых механизмов, им предшествовавших, и в сравнении с предшественниками работают они ничуть не хуже. Придет день, когда те часы, что и в наше время остаются, как и прежде, громоздкими, — напольные и настенные — выйдут из употребления, вытесненные получившими широкое распространение маленькими часами — карманными и наручными; о больших часах можно будет сказать, что они вымерли, как ихтиозавры, тогда как часы, чьи размеры в течение ряда лет имеют тенденцию к неуклонному уменьшению, останутся единственным существующим видом вымершей расы.

Ни одной из существующих машин я не боюсь; боюсь я необычайной быстроты, с какой они становятся чем-то, совершенно отличным от того, чем были только что. Ни один класс существ в прошлые времена не совершал такого стремительного рывка в развитии. Не надо ли бдительно следить за этим невиданным прогрессом и воспрепятствовать ему, пока мы еще в силах? А если так, не следует ли из числа машин, применяемых в настоящее время, выбрать и разрушить те, что дальше всех продвинулись по пути прогресса, хотя бы мы и допускали, что сами по себе они безвредны?

Сегодня машины воспринимают впечатления через посредство человеческих органов чувств: одна едущая машина окликает другую, подавая пронзительный сигнал тревоги, и та немедленно дает ей дорогу; но только благодаря ушам водителя голос одной воздействует на другую. Не будь водителя, окликаемая осталась бы глуха. Было время, когда должно было казаться совершенно невероятным, что машины научатся звуком сообщать о своих нуждах, хотя бы и прибегая к посредничеству человеческих ушей; так нельзя ли представить, что настанет день, когда потребность в этих ушах отпадет, и восприятие звука будет обеспечено чувствительными элементами конструкции самой машины? И когда язык машин пройдет путь развития от крика, подобного крикам животных, до речи, такой же сложной, как наша?

Возможно, к тому времени дети научатся дифференцировать и интегрировать — как сейчас учатся говорить у матерей и нянек — или, не успев родиться, уже смогут разговаривать на гипотетическом языке и применять правило трех сумм; но всё это совершенно невероятно; мы не можем рассчитывать на столь значительный прогресс в развитии человеческих интеллектуальных и физических способностей, чтобы его можно было на равных противопоставить грандиозному прогрессу, какой судьба, скорей всего, готовит машинам. Кое-кто скажет, что человеческого морального влияния будет довольно, чтобы управлять ими; однако не думаю, что, всецело полагаясь на моральное чувство машины, можно считать себя в безопасности.

Вдруг величие машин в том и заключается, что они обходятся без этого хваленого дара — без языка? „Молчание, — сказано у одного писателя, — та из наших добродетелей, благодаря которой ближние согласны нас терпеть“.

Но возникают и другие вопросы. Что такое человеческий глаз, если не машина, которая служит твари, сидящей у человека в мозгу, для того, чтобы тварь могла выглядывать наружу? Мертвый глаз сохраняет почти все качества живого в течение некоторого времени после того, как человек уже умер. Дело не в том, что глаз уже не может видеть, а в том, что исчез неустанный наблюдатель, смотревший сквозь него. Глазу ли человеческому или большой видящей машине обязаны мы открытием множества миров? Что позволило человеку ознакомиться с лунным ландшафтом, с пятнами на Солнце и с географией планет? Всё это стало возможным благодаря мощи видящей машины, сам же он останется бессильным, если не присоединит ее мощь к личным качествам, не сделает эту машину неотъемлемой частью самого себя. Опять-таки, благодаря чему — глазу или видящей машине — узнали мы о существовании бесконечно малых организмов, неведомо для нас роящихся вокруг?

Прикинем, какова хваленая человеческая способность производить вычисления. Разве нет у нас машин, которые решают любые арифметические задачи быстрее и точнее? Кто из снискавших лавры на стезе гипотетики в любом из Колледжей неразумия может сравниться с иными из машин в указанной области? Всякий раз, когда требуется точность, человек устремляется к машине, заведомо предпочитая ее себе. Арифмометры никогда не пропускают цифру, ткацкие станки никогда не спускают петлю; машина всегда проворна и активна, тогда как человек быстро утомляется; она всегда собранна и мыслит четко, тогда как человек рассеян и в голове у него туман; ей не нужен сон, тогда как человеку необходимо спать, иначе он свалится от усталости; машина всегда на посту, всегда готова к работе, темп ее никогда не слабеет, терпение не истощается; мощь ее превышает объединенную мощь сотен людей, а движения ее быстрее птичьего полета; она может зарываться под землю и переправляться через величайшие реки, не боясь утонуть. И если таковы дела с зеленеющим деревом, то с сухим что будет?[33]

Кто скажет, вправду ли человек — существо, самостоятельно видящее и слышащее? В нем кишит и роится столько паразитов, что сомневаешься, не принадлежит ли его тело больше им, чем ему, и не являет ли он собою всего лишь разновидность муравьиной кучи? И не может ли сам человек стать чем-то вроде паразита, приживалом при машине? Влюбленной тлёй, ласково щекочущей машинную шкуру?

Кровь состоит из громадного количества живых частиц, снующих по магистралям и окольным дорожкам тела подобно тому, как люди снуют по улицам. Когда мы глядим с высокой точки на заполненные толпами оживленные улицы, разве не приходит нам в голову мысль о кровяных тельцах, бегущих по жилам и питающих сердце города? Не говоря уже о канализационных стоках, о скрытых нервах, служащих для передачи ощущений от одной части городского тела к другой, об отверстых в зевоте челюстях железнодорожных станций, с помощью коих кровоток доводится до сердца, вбирающего содержимое венозных линий и изрыгающего то, что наполняет артериальные, — и всё это в процессе непрекращающейся, свойственной человеческому телу пульсации? Когда город засыпает, до чего это похоже на жизнь тела с его меняющимся ритмом кровообращения!»

Здесь текст вновь стал настолько безнадежно мутным, что я был вынужден пропустить несколько страниц.

«Могут ответить, что как бы хорошо машины ни слышали и как бы разумно ни говорили, они всегда будут делать то и другое в наших интересах, а не в собственных; что человек всегда будет воплощать господствующий дух, а машина останется слугой; как только машина окажется негодной для исполнения службы, какой человек от нее ждет, она обречена на вымирание; что машины по отношению к человеку занимают ту же позицию, что и низшие животные, и, к примеру, тот же паровой двигатель — это всего лишь более экономичная разновидность лошади; так что машины — вовсе не те существа, коим предстоит дать начало новой форме жизни, более высокой, чем человеческая; напротив, только способности служить человеческим интересам они обязаны существованием и прогрессом и должны и теперь, и впредь быть у человека в подчинении.

Всё это хорошо. Но слуга неприметно, шаг за шагом, превращается в хозяина; и мы уже находимся в положении, когда человек вынужден будет ужасно страдать, ежели перестанет угождать машинам. Если бы все механические приспособления в одночасье обратились в ничто, так что ни ножа, ни рычага, ни лоскутка от одежды, т. е. вообще ничего у человека не осталось, кроме тела, такого же голого, как в момент рождения, и если б человек разом лишился всех знаний о законах механики, так что не смог бы уже соорудить никаких механизмов, и если бы вся произведенная с помощью механизмов и инструментов пища оказалась уничтоженной, так что род человеческий остался бы нагим на пустынном острове, то мы бы все вымерли в течение шести недель. Несколько злосчастных человеческих особей, возможно, и задержались бы на этом свете, но и те через год-два стали бы хуже обезьян. Самой душой человек обязан машинам; душа — машинный продукт: человек думает так, как думает, и чувствует так, как чувствует, благодаря работе, какую машины провели над ним, и их существование — точно такое же sine qua non[34] для его существования, как и наоборот. Этот факт мешает нам выдвинуть предложение о полном уничтожении всех механических приспособлений, но он настоятельно указывает на то, что мы должны разрушить по крайней мере те, без которых сможем обойтись, дабы они не смогли установить над нами тиранию.

С вульгарно-материалистической точки зрения может показаться, что больше всех преуспевают именно те, кто использует машины повсюду, где это приносит прибыль; но в том-то и хитроумие машин: они служат, чтобы стать господами. Они не строят козней против человека за то, что он постепенно истребляет их племя, — по той причине, что вместо истребляемых орудий он создает новые, еще лучшие; напротив, они щедро вознаграждают человека за то, что тот ускоряет их развитие, делает их всё совершенней. А вот пренебрегая машинами, человек навлекает на себя их гнев — они гневаются на то, что он использует слишком примитивные машины, на то, что не прилагает достаточных усилий, чтобы изобрести новые, на то, что, сломав, не заменяет их на исправные; но как раз всё то, на что они гневаются, мы и должны делать, и как можно быстрее; ибо хотя наше восстание против их зачаточной мощи принесет нам неисчислимые страдания, чего только нам не придется претерпеть, если мы станем медлить!