Сэмюэл Батлер – Едгин, или По ту сторону гор (страница 34)

Вышесказанное звучит, может быть, дерзко, но мысли эти проникнуты духом совершенного почтения к вещам, которые единственно его и заслуживают — а именно, к вещам как они есть, каковы бы они ни были; к тем, что нас формируют и изменяют; к тем, что обладают властью наказывать нас — и накажут, если мы отнесемся к ним пренебрежительно; к тем, что над нами господствуют.

Есть у них еще один проект, вокруг которого поднимают много суеты и шума, как кое-кто поднимает шум вокруг прав женщин в Англии. Партия крайних радикалов встала в позу: они не могут прийти к решению, за кем следует признать превосходство — за молодыми или за пожилыми. Сейчас все исходят из предположения: желательно, чтобы молодые постарели как можно быстрее. Иные, напротив, считают, что задача образования — чтобы старые оставались молодыми как можно дольше. Предлагают, чтобы каждому возрасту было дано право верховодить по очереди, одну неделю главенство за старыми, другую — за молодыми, и чтобы разделительной чертой считался возраст 35 лет; однако настаивают, что молодым должно быть разрешено приговаривать старых к телесным наказаниям, без чего старые будут совершенно неисправимы. В любой европейской стране ничего подобного не стали бы даже обсуждать; но здесь другое дело, ибо распрямители сплошь и рядом назначают людям наказание поркой, так что подобные мнения едгинцев ничуть не изумляют. Не думаю, что идеи эта будет проведена в жизнь; но одного того, что подобный вопрос ставит на обсуждение, довольно, чтобы продемонстрировать крайнюю извращенность едгинского образа мыслей.

XXI. Колледжи неразумия

Я гостил у Носниборов уже добрых пять, если не шесть месяцев, и хотя часто говорил о том, что пора мне съехать от нихи снять квартиру, но они об этом и слышать не хотели. Полагаю, они думали, что я с большей вероятностью закручу роман с Зулорой, если останусь, но на деле меня удерживало у них чувство к Аровене.

В течение этого времени мы с Аровеной предавались грезам и шаг за шагом подвигались к тому, чтобы признаться во взаимной привязанности, но не осмеливались взглянуть в лицо трудностям положения. Однако мало-помалу, независимо от нас, ситуация дошла до критической точки, и нам пришлось увидеть, каково истинное положение дел, даже слишком ясно.

Однажды вечером мы сидели в саду, и я пытался, прибегая к дурацким околичностям, добиться от нее признания, что ей, по крайней мере, было бы жаль мужчину, полюбившего женщину, которая не может выйти за него замуж, будь она этой женщиной. Я заикался, заливался краской, вел себя глупее некуда и, полагаю, немало ее измучил, столь недвусмысленным образом напрашиваясь на жалость и ни слова не обронив о том, что она сама в ней нуждается. Как бы то ни было, она повернулась ко мне и с грустной улыбкой сказала:

— Пожалеть? Мне жаль себя; мне жаль вас; мне всех на свете жаль.

Не успели уста ее произнести эти слова, как она опустила голову, взглянула на меня, как бы призывая ничего не говорить в ответ, и оставила меня одного.

Слова были кратки и просты, но сказаны тоном непередаваемым: пелена спала с глаз моих, и я понял, что не имею права мучить ее и склонять к тому, чтобы она пренебрегла одним из самых нерушимых обычаев — а именно это ей придется сделать, если она выйдет за меня. Я долго сидел, погрузившись в размышления, и когда представил, с каким чувством собственной греховности будет сопряжен, какой позор и страдания повлечет неправедный брак — ибо именно таким будет он считаться в стране Едгин, — мне стало страшно стыдно, что я так долго предавался самоослеплению. Сейчас я пишу об этом хладнокровно, но тогда страдал безмерно и, вероятно, сохранил бы куда более живые воспоминания о своих переживаниях, если бы всё не завершилось столь счастливо.

Однако отказаться от мысли о женитьбе на Аровене мне даже в голову не приходило. О том, чтобы ждать, пока другой не женится на Зулоре, не стоило и думать. Жениться на Аровене без лишних размышлений, оставаясь при этом в стране Едгин — вариант заведомо негодный. Оставалась единственная альтернатива — бежать, забрать ее в Европу, где не будет препятствий для нашего союза за исключением моей отчаянной бедности — на эту проблему я в тот момент махнул рукой.

Против этого очевидного и простого плана можно было выдвинуть только два возражения, заслуживающих упоминания: первое, что Аровена, может быть, и не согласится на побег, и второе, что мне и одному бежать было практически невозможно, ибо король самолично объявил, что я должен смотреть на себя как на узника, отпущенного под честное слово, и что первый же признак того, что я собираюсь бежать, послужит причиной для отправки меня в госпиталь для неизлечимых. Кроме того, я понятия не имел о географии страны, и даже если чудом найду дорогу, меня поймают задолго до того, как я достигну прохода, по которому сюда проник. Где уж было надеяться, что я смогу взять с собой Аровену? День за днем вертел я в голове эти преграды и додумался до самого безумного решения, какое только может прийти в голову человеку, доведенному до крайности. Решение было призвано преодолеть вторую из преград: первая казалась менее непреодолимой, ибо, когда мы с Аровеной встретились после разговора в саду, мне стало ясно, что ее страдания были не менее острыми, чем мои.

Я решил, что мне нужно объясниться с нею — дабы никаких сомнений не оставалось, и я мог, оставив ее в покое, сосредоточиться на том, чтобы как можно скорее довести план до зрелости. Как только нам выдался случай остаться наедине, я, как говорится, отпустил поводья и поведал ей, как страстно и преданно я ее люблю. Она мало что сказала в ответ, но ее слез (в ответ на которые я не смог сдержать своих) и тех немногих слов, какие она проронила, было вполне достаточно, чтобы я убедился: с ее стороны препятствия мне не грозят. Я спросил, согласна ли она пойти со мною на ужасный риск ради того, чтобы, в случае успеха, я смог отвезти ее в страну моего народа, в дом матери и сестер, которые будут счастливы ее принять. Я указал, что шансы на провал гораздо больше шансов на успех, и есть вероятность, что даже если я сумею привести замысел в исполнение, дело закончится гибелью нас обоих.

Я в ней не ошибся; она сказала, что верит тому, что я люблю ее так же сильно, как она любит меня; что у нее хватит храбрости на что угодно, если только я заверю ее, что предложенная мною затея не будет сочтена в Англии бесчестной; что она жить без меня не может и лучше погибнет со мною, чем останется одна; что смерть, возможно, будет наилучшим выходом для нас обоих; что я должен составить план и, когда настанет час, мне стоит лишь кликнуть ее, и пусть я не сомневаюсь, она меня не оставит; и расстались мы с нею лишь после многих объятий и слез.

Вскоре я съехал от Носниборов, снял жилье в городе и вволю предался меланхолии. Мы с Аровеной продолжали иногда видеться, ибо я завел обыкновение регулярно наведываться в Музыкальные банки, однако г-жа Носнибор и Зулора при общении со мной выказывали заметную холодность. Я был уверен, что они меня в чем-то подозревают. Аровена выглядела несчастной, и я обратил внимание, что кошелек ее был теперь всегда набит деньгами Музыкального банка куда полнее, чем прежде. У меня возникла ужасная мысль, не пошатнулось ли всерьез ее здоровье, и не подвергается ли она уголовному преследованию. Как же я ненавидел Едгин в то время!

Меня принимали при дворе, но вид мой, дотоле цветущий, оставлял желать лучшего, а я вовсе не был экспертом по части сокрытия следов страданий, как едгинцы. Я заметил, что приятели стали посматривать на меня с озабоченностью, и был вынужден, взяв пример с Махаины, притвориться, будто пристрастился к выпивке. Я даже обратился к распрямителю и пережил в связи с этим немало неприятных минут. Дела на время пошли получше, но было очевидно, что приятели уже не имеют высокого мнения о моей телесной конституции, с тех пор как заметили, что я начал сохнуть и чахнуть.

До меня довели, что беднейшие слои выступили с протестом по поводу назначенного мне пенсиона, и я прочел в антиправительственной газете язвительную статью, в которой автор дошел до того, что заявил: светлые волосы делают мне мало чести, поскольку, как известно из моих рассказов, это самая заурядная вещь в стране, из которой я прибыл. У меня были основания полагать, что статья инспирирована г-ном Носнибором. Вскоре до меня дошли слухи, что король вновь начал муссировать вопрос о часах, владельцем коих я являлся, и поговаривать, что ко мне надо бы применить меры медицинского воздействия за ту явную ложь, что я наплел ему про воздушные шары. Я видел, что мне со всех сторон начинают угрожать неприятности, и понимал, что понадобятся все мои умственные способности, да и тех вряд ли хватит, чтобы довести нашу с Аровеной затею до благополучного завершения.

Впрочем, были и такие, кто продолжал выказывать ко мне доброе отношение, и, самое странное, чаще всего те, от кого я меньше всего мог этого ожидать — я имею в виду кассиров Музыкальных банков. Я свел знакомство с некоторыми из этих персон, и теперь, когда я к ним зачастил, они и сами проявили склонность к приветливости и общению. Один, обратив внимание, что со здоровьем у меня явно не всё в порядке (хотя он старался не подавать виду, что заметил), предложил мне сменить обстановку и на пару с ним посетить один из крупных городов, в двух-трех днях пути от столицы, известный как средоточие Колледжей неразумия; он заверил, что я получу удовольствие от увиденного и мне окажут наилучший прием. Я решил принять приглашение.