Сэмюэл Батлер – Едгин, или По ту сторону гор (страница 36)

— Наша задача не в том, чтобы учить студентов думать самостоятельно. Это, безусловно, последнее, что должен в них поощрять тот, кто желает им добра. Наш долг — добиться того, чтобы они думали как и мы, или, по крайней мере, думали то, что мы находим целесообразным доводить до них из того, что сами думаем.

Однако считалось, что в некоторых отношениях профессор придерживается довольно-таки радикальных мнений, ибо он числился президентом «Общества по искоренению бесполезных знаний и полному уничтожению памяти о прошлом».

Что касается экзаменов, табелей с оценками у них нет, равно как не одобряется какое бы то ни было соревнование среди студентов; считается, что тем самым поощряется эгоизм и нетоварищеское отношение к соученикам. Экзамены проводятся в письменном виде: кандидат на степень пишет ряд работ на утвержденные темы, из которых одни известны ему заранее, тогда как другие имеют целью оценить его savoir faire[28] и багаж знаний.

Мой приятель, профессор «житейской мудрости», слыл грозой для множества студентов; и, насколько я мог судить, такую репутацию имел не зря, ибо к профессорскому званию относился куда серьезней, чем иные. Я слышал, он завалил одного беднягу на экзамене за отсутствие «достаточной неопределенности» в работе, посвященной исключающим оговоркам в юридических документах. Другого выгнал за то, что в статье на научную тему тот в недостаточном количестве использовал такие слова, как «тщательно», «терпеливо» и «серьезно». Одному студенту было отказано в присвоении степени за то, что он слишком часто и в слишком серьезных вопросах оказывался прав, тогда как за несколько дней до моего прибытия профессор завалил целую группу за недостаточное недоверие к публикациям в печати.

По этому поводу разгорелись изрядные волнения, ибо профессор, похоже, поместил в ведущем университетском журнале статью, которая, как всем было известно, принадлежала его перу и изобиловала грубыми, но имевшими правдоподобный вид ошибками. Он позаботился распространить сие издание, дабы дать экзаменуемым возможность повторить в своих работах эти ошибки — что они, уверенные, что статья написана их экзаменатором, и сделали. Профессор завалил всех до единого, но такой поступок был сочтен весьма неблагородным.

Я процитировал новым знакомцам возвышенную гомеровскую строку, где говорится о том, что человек должен всегда бороться за первенство и стремиться во всем превзойти сверстников[29]; но мне ответили, дескать, нет ничего удивительного, что страны, где восхищаются такой отвратительной максимой, вечно вцепляются друг другу в горло.

— Почему, — спросил один из профессоров, — человек должен желать быть лучше ближних? Пусть будет благодарен за то, что он не хуже их.

Я рискнул, хотя и без запальчивости, возразить, что не вижу, как можно достичь прогресса в любой отрасли искусства или науки, да и в какой угодно области, без стремления человека к большему или меньшему самоутверждению, а следственно, и без соперничества.

— Конечно, нельзя, — сказал профессор, — поэтому мы против прогресса.

После этого не о чем было уже и говорить. Однако позже молодой профессор отвел меня в сторону и сказал, что ему кажется, я не совсем понял, каковы их взгляды на прогресс.

— Мы любим прогресс, но надо, чтобы он привлек на свою сторону народное мнение. Если кто-то знает о чем-то больше, чем ближние, ему следует держать знание при себе, пока, озвучив кое-что на пробу, он не убедится, что ближние с ним согласны или не прочь согласиться.

Еще он сказал, что в равной степени безнравственно как слишком обгонять свой век, так и слишком отставать от него. Если человек действительно может повести ближних за собой, пусть говорит, что хочет, но если нет, что может быть оскорбительней, чем навязчивое стремление говорить людям то, чего они не желают знать? Всякий должен помнить, что интеллектуальная распущенность есть одна из самых злокозненных и позорных форм, в какие облекается человеческая невоздержанность. Понятно, что каждый может иногда выйти за рамки, поскольку даже безупречно здравый ум способен довести человека до безумия в тот самый момент, когда достигнет пределов здравомыслия, но…

Чем дальше, тем больше он распалялся, и я уже начинал подумывать, как бы мне от него отделаться, но тут ужин завершился, и хотя я пообещал связаться с ним до того, как уеду из города, обстоятельства, к сожалению, не позволили мне этого сделать.

Думаю, я сказал уже достаточно, чтобы дать читателю некоторое представление о странных взглядах, которых придерживаются едгинцы касательно неразумия, гипотетики и образования в целом. Обо многих вещах они мыслят вполне здраво, но проникнуться значимостью гипотетики я не смог, особенно это касается перевода лучших поэтических произведений на гипотетический язык. Я встретился с молодым человеком, который рассказал, что в течение 14 лет гипотетический язык был едва ли не единственным предметом, который он изучал, хотя никогда не выказывал (и, мне кажется, к его чести) ни малейшей наклонности к этому предмету — и при этом был одарен незаурядными способностями к овладению другими отраслями знания. Он заверил, что, как только получит степень, никогда не откроет ни одной гипотетической книги, но займется тем, к чему его зовут природные наклонности. Всё это хорошо, но кто же вернет ему те 14 лет?

Я изумлялся, как получилось, что причиненный молодежи вред не так уж заметен и что юноши и девушки вырастают умными и красивыми, несмотря на упорные попытки замедлить их рост и направить его в ложную сторону. Некоторым, без сомнения, был причинен ущерб, от которого им придется страдать до конца дней; однако на многих эти вредные влияния сказывались мало или совсем никак, а кое-кто, претерпев их, становился даже лучше. Причина, похоже, состояла в том, что юношеский инстинкт в большинстве случаев так стойко сопротивлялся всему, навязанному школой, что, как бы учителя ни изощрялись, они не могли заставить юных всерьез отнестись к их требованиям. Ребята лишь теряли время, да и этого зря потраченного времени оказывалось не так много, как можно было ожидать, ибо в часы досуга они всей душой отдавались гимнастике и спорту, развивались физически и в любом случае становились сильными и здоровыми.

И, разумеется, в душах тех, кто имел особые таланты, невозможно было погасить стремление их развивать: они все равно учились тому, чему хотели учиться, невзирая на обстоятельства, которые их скорее подстегивали, чем обескураживали; тогда как для тех, кто особых дарований не имел, потеря времени значила мало. Однако, несмотря на эти моменты, несколько смягчающие наносимый вред, я уверен, что система, практикуемая в едгинском обществе в качестве образовательной, причиняла большой ущерб детям из среднего класса. Дети из беднейших семей страдали меньше остальных — если разрушение и смерть говорят: ушами нашими слышали мы слух о мудрости, то ушам бедности глас, о ней вещающий, также более-менее внятен[30].

И все же в конечном счете для страны даже лучше, что храмы науки делают больше для подавления умственного развития, чем для поощрения. Если б не педантизм, который эти заведения вливают в умы и души огромного количества выпускников, привычка к настоящей работе, а не к ее имитации, распространилась бы настолько, что стала бы опасной. Важный момент: ясно как день, что преобладающая часть всего, что в мире делается и говорится, настолько эфемерна, что быстро уходит в небытие; в течение суток, от силы двух, она еще сохраняет интерес и ценность, но ни того, ни другого не хватает, чтобы через неделю внимание людей не обратилось к чему-то еще. Нет сомнения, что как поразительное развитие журналистики в Англии, так и факт, что наши храмы науки нацелены на воспитание и поощрение посредственности, имеют причиной подсознательное одобрение воззрений, согласно коим необходимо скорее ограничивать бурление умственной деятельности, чем ему потворствовать. И нельзя сомневаться, что именно этим наши академические учреждения и занимаются, и занимаются тем эффективней, что делают это совершенно бессознательно. Они считают, что содействуют лучшему усвоению и перевариванию интеллектуальной пищи, тогда как в действительности роль их немногим лучше, чем роль раковой опухоли в желудке.

Вернемся, однако к едгинцам. Больше всего удивлялся я, видя, как по временам вспышки здравомыслия озаряют ту или иную из отраслей науки, тогда как ни единому лучу не дано упасть во мрак множества других. Это в особенности поразило меня при посещении университетской Школы искусств. Выяснилось, что курс там разделен на две части — практическую и коммерческую — и ни одному студенту не было позволено продолжать занятия по практическому овладению приемами мастерства в избранном виде художественной деятельности, если он в равной степени не преуспевал в изучении его коммерческой истории.

Студентов, изучающих живопись, регулярно, через краткие промежутки времени, экзаменовали на знание цен, по которым продавались знаменитые картины последних 50–100 лет, и, в частности, тех колебаний цен, каковые часто случаются, когда картины продаются и перепродаются по три-четыре раза. Художники, заявляют преподаватели, суть торговцы картинами, и им важно знать, как привести товар в соответствие с требованиями рынка и представлять, какой доход принесут картины того или иного рода — а дальше уж их дело, способны ли и умеют ли они эти картины писать. Это, полагаю, и есть то самое, что имеют в виду французы, когда так напирают на понятие «ценности».