Сэмюэл Батлер – Едгин, или По ту сторону гор (страница 20)

Я пишу всё это, будучи далеко не уверен в своей правоте, но мне кажется, нет несправедливости в том, что люди бывают наказаны за неудачливость или вознаграждены за исключительное везение: то, что так и должно быть, есть одно из условий нормальной человеческой жизни, и ни один разумный человек не станет жаловаться, что ему приходится подчиняться общему правилу. У нас нет выбора. Бесполезно ссылаться на то, что люди не ответственны за свое злосчастье. Что значит ответственность? Без сомнения, слова «быть ответственным» означают обязанность давать ответ, если таковой запросили, и все живущие обязаны отвечать за свою жизнь и поступки, буде общество устами уполномоченного представителя найдет нужным потребовать отчета.

В чем состоит преступление барашков, коли мы их разводим, обихаживаем, печемся об их безопасности, и всё ради ясной и конкретной цели — затем их убить? Да в том, что они имеют несчастье быть теми, кого общество желает скушать и кто не в силах себя защитить. Этого достаточно. Кто ограничит права общества кроме самого общества? И разве общество согласится вознаграждать отдельно взятую личность, если оно в целом не окажется в выигрыше? С чего бы некто получал щедрое вознаграждение лишь за то, что родился сыном миллионера, не будь ясных доводов в пользу того, что именно такой порядок наилучшим образом способствует общественному благосостоянию? Да, заслуга этого человека состоит единственно в том, что он сын богатого отца, но мы не можем всерьез принижать эту заслугу, не подвергая опасности наше собственное достояние, а ведь его мы отнюдь не желаем подвести под удар. Иначе мы ни единого часа не дали бы ему владеть деньгами, но тут же их присвоили бы. Да, собственность — воровство, но раз так, значит, все мы суть воры или претендуем на звание воров и считаем жизненно важным упорядочить воровскую практику, так же как сочли необходимым упорядочить похоть и жажду отмщения. Собственность, брак, закон; что для реки русло, то для инстинкта правила и традиции; и горе тому, кто выходит из берегов, когда беснуется половодье.

Но вернемся к процессу. Даже в Англии человек на борту корабля, где обнаружилась желтая лихорадка, сам несет ответственность за свое несчастье, и не имеет значения, чем для него может обернуться содержание в карантине. Он может подхватить лихорадку и умереть; мы не в силах помочь; он должен принять судьбу, как и все остальные; но было бы крайней жестокостью, если б мы стали в порядке самозащиты бесчестить его и позорить, — если, конечно, мы не убеждены, что его унижение есть одно из лучших средств самозащиты. Возьмем случай маньяков. Мы говорим, что они не отвечают за свои поступки, но принимаем строгие меры (или должны принимать), чтобы призвать их к ответу за безумие, и подвергаем заключению в т. н. приютах для душевнобольных (современных отшельнических скитах!), если их ответы нам не понравились. Если это отсутствие ответственности, то весьма странного рода. Нам бы следовало мириться с не слишком удовлетворительными ответами, полученными от помешанного, но не от человека в здравом уме, ибо помешательство не так заразно, как злодейство.

Мы убиваем змею, если считаем ее опасной, просто за то, что она — змея, оказавшаяся в таком-то месте; но мы не говорим, что змея должна сама себя винить за то, что не является безвредной тварью. Ее преступление состоит в том, что она такая, какая есть, и оно карается смертной казнью, так что мы правы, убивая ее и убирая прочь с дороги, если не сочтем, что связываться с ней куда опасней, чем дать ей скрыться; тем не менее нам жаль живое существо, даже если мы его убиваем.

Но в случае с человеком, чей судебный процесс я описал, невозможно представить, чтобы хоть один человек в зале не понимал, что лишь по случайности рождения и других обстоятельств ему самому, то есть, зрителю, удалось не заболеть чахоткой; и тем не менее ни у кого и мысли не возникло, что для них бесчестье и позор слушать, как судья сыплет грубейшими трюизмами в адрес несчастного. Судья производил впечатление человека незлого и вдумчивого. Внушительная внешность его дышала доброжелательством. Он, очевидно, обладал железной физической конституцией, а на лице его были написаны зрелая мудрость и жизненный опыт; и притом, как бы стар и умудрен он ни был, увидеть то, что, надо думать, было бы очевидно даже ребенку, он не мог. Не мог освободиться из плена идей (да что там, он даже не ощущал их оков), в царстве коих был рожден и воспитан.

То же относилось к присяжным и к зрителям и — самое удивительное — даже к подсудимому. На протяжении процесса он, казалось, полностью разделял представление, что с ним обходятся по справедливости. Он не видел ничего дикого и странного в словах судьи, больше напиравшего на то, что его следует покарать, чем на необходимость защиты общества (хотя и это не упускалось из вида), поскольку ему так не повезло с рождением и воспитанием. Но это позволяло надеяться, что страдал он меньше, чем если бы видел дело в том же свете, что и я. В конце концов, понятие справедливости относительно.

Уместно отметить, что всего за несколько лет до моего прибытия обращение со всеми осужденными инвалидами было куда более варварским, им не давали лекарств и в любую погоду отправляли на самые тяжелые работы, так что большинство из них вскоре погибало. Это считалось во всех отношениях выгодным, поскольку вводило государство в меньшие расходы на содержание преступной категории граждан; но рост всеобщего богатства привел к смягчению прежней суровости, и наступивший чувствительный век уже не хотел мириться с тем, что казалось чрезмерной строгостью даже по отношению к наиболее провинившимся; более того, выяснилось, что присяжные уже не имеют прежней охоты выносить осудительные вердикты, и правосудие часто попадало впросак, ибо не существовало иных вариантов, кроме как обречь человека на смерть либо отпустить на свободу. Кроме того, было учтено, что государство из-за излишней суровости несет дополнительные расходы в связи с необходимостью сажать в тюрьму рецидивистов, ибо те, кто попал туда даже за легкие недомогания, побывав в заключении, часто становились полными инвалидами; и человеку, единожды осужденному, редко удавалось в дальнейшем избегнуть лап государства.

Эти изъяны уже давно были всем очевидны и признаны, но люди слишком ленивы и равнодушны к чужим страданиям, так что никто и пальцем не шевельнул, чтобы положить им конец, пока не появился великодушный реформатор, всю жизнь посвятивший тому, чтобы были проведены необходимые изменения. Он разделил болезни на три класса — те, что воздействуют на голову, на туловище и на нижние конечности — и добился принятия закона, согласно которому все болезни головы полагалось пользовать настойкой опия, болезни туловища — касторкой, а болезни нижних конечностей — примочками из водного раствора серной кислоты.

Могут сказать, что классификация сделана наобум, а лекарства плохо подобраны, но начинать любую реформу — дело трудное, и надо вбивать клин потихоньку, чтобы общественное мнение сперва освоилось с нововведениями как таковыми. Нечего удивляться, что у такого практичного народа всё еще есть что усовершенствовать. Население в массе своей вполне довольно мерами, к которым государство прибегает на сегодняшний день, и люди верят, что существующий способ обращения с уголовниками не оставляет — или почти не оставляет — желать лучшего. Но есть энергичное меньшинство; принадлежащие к нему люди придерживаются мнений, которые считаются радикальными, и вовсе не намерены успокаиваться на достигнутом: им надо, чтобы принцип, не так давно завоевавший признание, получил развитие.

Я приложил немало усилий, чтобы познакомиться с мнениями этих людей и с тем, что ими движет. Преобладающая масса публики относится к ним враждебно; их считают ниспровергателями всех моральных устоев. Недовольные утверждают, что болезнь является неизбежным результатом действия определенных факторов, каковые в подавляющем большинстве случаев находятся вне контроля индивидуума, а это значит, что человек виновен в том, что болен чахоткой, в той же степени, в какой гнилой фрукт в том, что сгнил. Это правда, что фрукт надо выбросить как непригодный в пищу, а чахоточного подвергнуть заключению ради защиты сограждан от заразы; однако эти радикалы не считали нужным наказывать его строже, чем отняв у него свободу и установив за ним неусыпный надзор. А при условии, что больной лишен возможности нанести обществу вред, они готовы были позволить ему приносить пользу, удовлетворяя общественные нужды, какие ему по силам удовлетворить. Если ему удастся таким образом зарабатывать деньги, они готовы были предоставить ему право устроиться в изоляции со всеми возможными удобствами и не стали бы стеснять его свободу сильнее, чем необходимо, чтобы не дать ему сбежать или расхвораться в тюремных стенах. Они предлагали делать из его заработка вычеты в размере затрат на его стол, проживание, надзор за ним, а кроме того, для покрытия половины судебных расходов в связи с процессом, по которому он осужден. Если же он слишком болен, чтобы делать хоть что-то в оправдание затрат на свое содержание, ему не будет причитаться ничего, кроме хлеба и воды, да и то в малом количестве.