Семён Маркович – Двойная запись (страница 3)

Он стоял у края прилавка. Не за столом – у края, как стоят те, кто хочет подойти, но ждёт. Ждут – вежливые. Или те, кто наблюдает. Или – и те, и другие.

Плащ – серый, дорожный, без вышивки. Ткань – хорошая: не фламандская шерсть, не прованская бумазея, что-то другое, чего я не мог определить, а я определяю ткани на глаз, двадцать лет рядом с кожевником и суконщиком, не научиться – невозможно. Эта ткань была – старая. Не поношенная, а старая, как бывают старыми монеты, которые чеканили давно и которые несут на себе время не как грязь, а как патину: благородно, с достоинством.

Сапоги – стоптанные. Но чиненые. И чинены не сапожником – сами, вручную, дратвой, грубо, неумело, стежки – кривые, неровные, как забор, который ставил пьяный. Я посмотрел на стежки и подумал: этот человек не умеет работать руками. Но пытается. Как Аарон, подумал бы я, если бы знал Аарона.

Руки – крупные. Загорелые. Ногти – чистые, обкусанные, не обстриженные. Между пальцами – въевшаяся темнота: не грязь, а что-то иное, что-то стойкое, многолетнее. Земля? Нет. Я потом узнаю: полынь. Полынь въедается в кожу, если растирать её между пальцами, а Шимон растирал – привычка, тысячи лет привычка, – срывал на обочине и растирал, и запах оставался, и пальцы темнели, и темнота не отмывалась, потому что полынь – упрямая трава, упрямее мыла, упрямее времени.

– Менять? – спросил я.

Он сел. Не спросив разрешения – но и не нагло. Сел, как опускаются на камень у дороги: привычно, спокойно, с ощущением, что камень – его, и дорога – его, и вообще всё – его, не по праву владения, а по праву длительности.

Положил монету на стол. Мягко. Точно. Как кладут фигуру на шахматную доску.

Генуэзский дукат. Полновесный. Чекан позапрошлогодний. Серебро – в норме. Я определил на ощупь, не взвешивая, – шестьдесят три года практики.

– Хорошая монета, – сказал я.

– Я знаю, – сказал он. – Я тебя не за монетой.

* * *

Саландо прислушивался. Он всегда прислушивался – ухо генуэзца устроено так, что улавливает слово «деньги» сквозь три стены и рыночный гул. Но сейчас слова «деньги» не было, и Саландо растерялся, и от растерянности начал перебирать перец – горошину за горошиной, чёрные, сморщенные, с перечной пылью на пальцах.

– Менялы не ведут бесед, – сказал я. – Менялы меняют.

– Давно меняешь?

– Двадцать лет.

– А до этого?

– Менял в другом городе.

Он говорил на langue d'oïl, но акцент плыл – не южный, не северный, не итальянский. Что-то, чему я не мог найти место на карте. Как монета без чекана – металл есть, а происхождение – нет.

– У вас много вопросов для человека с одной монетой, – сказал я.

– У тебя мало ответов для человека с четырьмя таблицами.

Я перестал дышать. На полсекунды – считал: полсекунды, двадцать шесть ударов сердца в минуту ниже обычного, значит – испуг, значит – он сказал что-то, чего не мог знать, значит…

– Какими таблицами? – Голос ровный. Монеты – на столе. Руки – на виду. Всё – на виду. Кроме четырёх пергаментов, спрятанных в четырёх городах, в четырёх щелях, которые…

– Ланьи – за печкой, в трактире «Золотой баран», третий камень слева от дымохода, – сказал он. – Бар-сюр-Об – под половицей в доме вдовы Маго, которая умерла в 1271-м и дом стоит пустой. Труа – в стене собора, за отошедшей плиткой, северный неф, четвёртый ряд. Провен – при тебе, дома, на столе.

Саландо уронил горошину. Она покатилась по прилавку, упала на землю, и рыжий кот – тощий, одноглазый, живший под прилавком кожевника – прыгнул на неё, понюхал, чихнул и ушёл.

– Кто вы? – спросил я.

– Человек, который тоже не стареет. Только дольше.

Он забрал свой дукат. Покрутил между пальцами – быстро, ловко, как фокусник, и монета мелькала, и свет на ней мелькал, и я следил за монетой, потому что следить за монетой – моя работа, и пока я слежу – я работаю, а пока я работаю – я не боюсь.

– Мне три тысячи лет, – сказал он. – И лицо – одно. Пойдём, покажу людей, у которых та же проблема.

Саландо кашлянул. Громко, фальшиво, с перечной пылью – закашлялся по-настоящему, чихнул, выругался по-генуэзски. Кот под прилавком вздрогнул и убежал. Фламандец – другой, не тот, с вошью, – обернулся. Мальчишка, продававший воду в глиняных кружках, остановился и смотрел.

– Мишель, – сказал Саландо, вытирая нос рукавом, – если этот человек обещает тебе бессмертие – не верь. Мне обещали в Генуе. Я купил настойку за два флорина. Простоял в нужнике три дня. Бессмертие – враньё. Нужник – правда.

– Он не обещает, – сказал я. – Он констатирует.

Саландо посмотрел на незнакомца. Незнакомец посмотрел на Саландо. Саландо – невысокий, вёрткий, с глазами, которые считают карманы, – и незнакомец – высокий, обветренный, с глазами, которые считают века. Между ними – прилавок с перцем, кот, который уже вернулся, и рыночный гул, и пыль, и мухи, и запах, и жизнь, обыкновенная провенская жизнь, которая через десять минут перестанет быть моей.

– Куда? – спросил я.

– Сначала – на восток. Акко. Нужен человек, который считает.

– Всем нужен человек, который считает. Редко кто за этим приходит.

– Потому что редко кто умеет. – Он встал. – Собирайся. Возьми то, что не можешь оставить.

Я посмотрел на стол. Весы, гирьки, чернильница, перо. Мешочек с дневной выручкой. Тетрадрахм на поясе, под рубахой. Холстина. Камень на холстине – Саландов камень, речной, гладкий.

– Мишель, – сказал Саландо. – Ты уезжаешь?

– Уезжаю.

– А стол?

– Возьми.

– А весы?

– Тоже.

– А долг?

– Какой долг?

– Ты мне должен за три мешка перца. Ноябрь прошлого года. Я угощал. Но угощал – в долг. В Генуе нет бесплатного перца, Мишель. В Генуе нет ничего бесплатного. Даже воздух – и тот в рассрочку.

Я достал из мешочка стерлинг. Положил на прилавок. Саландо посмотрел.

– Это больше, чем три мешка.

– Это за тринадцать лет.

Саландо взял стерлинг. Подбросил. Поймал. Посмотрел на меня – маленький, чёрный, вёрткий, с перечной пылью на пальцах и выражением человека, который только что понял, что теряет соседа, а сосед на ярмарке – дороже родственника, потому что родственник – наследует, а сосед – помогает.

– Мишель, – сказал он тише. – Девочка. Джованна. Она спрашивала.

– Она вышла за мясника.

– Мясник – дурак. Но стареет. Это она ценит. – Он спрятал стерлинг. – Иди. Но если тот человек тебя обманет – возвращайся. Стол будет стоять. Я его не продам. Я его сдам, но не продам. Разница – в рассрочке.

Я взял пергамент. Свернул в трубку. Перевязал бечёвкой. Сунул за пазуху. Чернильницу – в карман. Перо – за ухо. Тетрадрахм – на поясе. Остальное – осталось.

Незнакомец ждал. Стоял у восточных ворот рынка и смотрел на меня, как смотрят на человека, которого долго искали и наконец нашли – без радости, без нетерпения, с выражением завершённости: вот ты, вот я, вот дорога, пойдём.

За воротами – холм, и за холмом – дорога, белая от известняка, и на дороге – телеги, паломники, нищие, собаки, и пыль, и солнце, и воздух, который пах не рынком, а полем – травой, навозом, горячей землёй, и ещё – чем-то горьким, сухим, незнакомым.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.