Семён Хохлов – Сквозняки времени. Книга первая. Перелом эпох (страница 14)
Когда они подошли к станции, там уже толпилось много народа.
На путях стоял поезд, состоящий из четырех теплушек и прицепленного к ним локомотива. Паровоз был под парами, и Антон приятно обрадовался, увидев, что вокруг него с масленкой в руках хлопочет Метелин. Значит, Ероха повезет их до Вязовой. Около теплушек болталось несколько солдат с винтовками за плечами. Видимо, это их то ли охрана, то ли конвой: начальство боится, чтобы призывники не разбежались. Вдоль здания станции прогуливались оба городских околоточных. Полицейские были одеты по всей форме, на портупеях с одной стороны раскачивались шашки с черными темляками, на другой стороне висели тяжелые кобуры с наганами.
У крыльца со списком в руках стоял давешний офицер, которого Антон впервые встретил в заводской конторе. Слесарь подошел к нему и назвал свою фамилию, военный нашел его в списке и поставил напротив синим карандашом большую галочку.
Вскоре появился Витька Плотников, шедший в сопровождении жены и дочери. Антон только сейчас заметил, что одетая в нарядное летнее платье Верка сильно похожа на отца – тот же разрез глаз, те же рыжие волосы и веснушки. И вот что удивительно: Витька совсем не был красавцем, а свежая, наливающаяся молодым соком Верка тут же приковала к себе взгляды катавских парней.
– Посмотри-ка, Вера совсем невеста! – восхитилась Татьяна. – Говорят, если дочка на отца похожа, то будет счастливой!
Витька отметился у офицера, и они стали рядом с семьей Антона. Народу стало прибавляться, и, чувствуя близкое расставание, толпа загудела последними наставлениями.
– Федя, я тебе в тряпицу молитву зашила от стрелы и пули, читай почаще, не ленись!
– Портянки, Степ, перематывай при первой возможности. А ежели ноги на марше в кровь собьешь, то ты первым делом на ногу помочись! Это способ проверенный, сколь раз нас на японской выручал!
– …В кадке, что в предбаннике стоит, капусту не солите! Васька туда летом повадился мышей таскать и играть с ними там, так она теперь вся в мышиных кишках!
– … Вот как супротивника на мушку возмешь, надо про себя прочесть: «Во имя отца, и сына, и святого духа!», и пуля твоя в цель пойдет!
– … Как морозы станут и снег твердо ляжет, так сразу и режьте! Одну ногу на продажу можно, а остальное себе оставьте!
– … Ты уж там особенно не геройствуй! Другие пусть вперед лезут, если им надо!
– … В церкву зайди и свечу поставь Николаю Чудотворцу, он заступник твой!
– … Сначала прошлогоднее сенцо стравите, а уж потом то, что в нынешнем году скосили!
– … А я тебе говорю, что пешему в поле от конного не убежать! Зато коня под брюхо штыком угостить можно!
– Прасковью за Силантия не отдавай, пусть хоть обревется, дед у него пустозвоном был, и отец такой же! Нет моего родительского благословления, так и знай!
– … А ты скажи командиру, так, мол, и так, мне в людей стрелять вера не велит, но могу при лошадях состоять! Лучше уж малость навозом пахнуть, зато со своей головой остаться!
Из здания станции в сопровождении городского головы и настоятеля храма вышел майор. Офицер со списком подошел к нему и вытянувшись доложил:
– Господин майор! Мобилизованные явились в полном составе! Больных нет!
– Ну что же, господин штабс-ротмистр, стройте их, и будем начинать!
Повернувшись к толпе, офицер зычным голосом, перекрывающим гомон сотен людей, прокричал:
– В шеренгу по два ста-а-а-новись!
Едва услышав команду, стоящие у вагонов солдаты побросали окурки и, бросившись к станции, стали в две коротенькие шеренги по четыре человека в ряд. Призывники стали пристраиваться рядом с ними, так что вскоре вдоль дороги выстроилась длинная шеренга мужчин. Провожающие как-то сами собой отступили на другую сторону дороги, и между двумя группами родных друг другу людей словно бы пролегла пропасть.
Майор достал свой монокль и, как и два дня назад, стал рассматривать стоящих перед ним черти во что одетых призывников. Отправляясь в армию, многие надеялись на скорое вещевое довольствие и специально надевали на себя одежонку похуже. Майор поморщился: на ногах у двоих были старые галоши, из которых торчали неряшливые обмотки, еще на одном призывнике были вконец развалившиеся ботинки без шнурков, нос правого был обмотан проволокой. Тьфу, шаромыжники какие-то, а не вояки! Но делать было нечего, требовалось сказать торжественную речь и, прокашлявшись, он заговорил:
– Господа будущие солдаты! Как вы все знаете, наша страна сейчас ведет тяжелую войну со своими давними врагами: с Запада на наши земли вторглись орды тевтонов, на юге в Закавказье идут бои с войсками Османской империи! В это тяжелое время Россия взывает к своим сыновьям с мольбой о помощи и справедливом возмездии! Для защиты страны во главе армии встал сам русский царь! – майор сделал короткую паузу, давая всем возможность проникнуться важностью момента. – Теперь настало и ваше время! Россия ждет вашей помощи! За Веру, Царя и Отечество! С Богом!
При последних словах майора от группы городского начальства отделился настоятель катавского храма с кропилом в правой руке. За ним шел пономарь с небольшим медным ведром, полным воды.
– На молитву! Шапки долой! – скомандовал штабс-ротмистр.
Солдаты в начале шеренги быстро сняли головные уборы, вслед за ними стали стягивать свои шапки призывники. Подойдя к левому краю шеренги, в котором стояли солдаты, священник окунул мочальную кисть в ведро и с размаху принялся кропить святою водою стоящих перед ним людей:
– Благослови, господи, рабов твоих! Спаси и сохрани! Во имя отца, и сына, и святого духа. Аминь! Благослови на подвиг ратный! Даруй победу над супостатом! Во имя отца, и сына, и святого духа. Аминь!
Настоятель был облачен в праздничные одежды, он шел вдоль шеренги и махал мокрой кистью то вертикально, то горизонтально. Голос у священника был поставлен хорошо, и действие получалось торжественным. Многие в шеренге крестились, а Антону отчего-то вдруг подумалось, что он как будто бы присутствует на собственном отпевании. И тогда слесарь сам для себя неожиданно загадал, что если сейчас протоиерей хлестнет по нему водой сверху вниз, то Антону уже не суждено вернуться в родной Катав.
Загадал и, тут же испугавшись собственной мысли, стал гнать ее, ругая себя за бабье суеверие. Но при этом все пристальнее смотрел на приближающегося священника, а что, если и вправду махнет своим проклятым кропилом сверху вниз?
– … Укрепи дух сих воинов и обрати в бегство вражьи полчища! Во имя отца, и сына, и святого духа. Аминь!
При последних словах настоятель размашисто сверху вниз окропил стоящего в шеренге справа от Антона Витьку. Повернувшись, протоиерей макнул кропило в ведро, которое дьякон каждый раз подставлял под протянутую кисть, и продолжил благословлять строй слева от Гнедых.
Антон скосил глаза на друга. Витьке досталась изрядная порция святой воды: рыжие волосы намокли и прилипли ко лбу, капельки воды падали с бритого подбородка, вид был обиженным, и лицо казалось заплаканным. Антону вдруг стало весело – ведь Витька ничего не загадал, и, значит, ему не страшно быть окропленным.
– Умыли тебя? – еле слышно со смехом в голосе спросил Антон друга.
– Да уж, кажись, отец Василий запомнил, что я на Пасху в церкви нетверезый был!
Священник дошел до конца шеренги, и, видя это, штабс-ротмистр стал командовать отправку:
– По вагонам! Отправляемся!
Услышав команду, толпа провожающих бросилась к шеренге, чтобы в последний раз перед разлукой обнять дорогих людей. Штабс-ротмистр подошел ко второму вагону и стал в алфавитном порядке выкрикивать фамилии тех, кому надлежало ехать внутри. Антон еще раз обнял Татьяну и детей и пошагал к теплушке. Когда офицер выкрикнул его фамилию, то слесарь тут же попросил у него:
– Господин офицер, дозвольте до станции Вязовой ехать в паровозе! Машинист мой друг, поговорить напоследок надо!
Штабс-ротмистр недовольно посмотрел на Антона и уже собирался отказать, но передумал.
– Смотри, Гнедых, если вздумаешь убежать – машинист за тебя отвечать будет!
Поблагодарив, Антон пошел к паровозной подножке и стал по ней взбираться в кабину к Ерохе. Витька попробовал было тоже попроситься к товарищам, но на этот раз офицер отказал. Призывники были распределены по трем теплушкам, в каждую из которых залезли по два сопровождающих с винтовками. Майор со штабс-ротмистром заняли первый вагон, взяв с собой одного вестового. Еще один солдат залез на паровоз вслед за Антоном.
Из открытых дверей вагона штабс-ротмистр махнул рукой, и Ерофей, дав длинный гудок, открыл регуляторы паровой машины. Стоя на площадке паровоза, Гнедых видел, как толпа провожающих слегка дернулась и стала медленно удаляться. Антон отыскал глазами жену и сыновей и, сняв шапку, стал махать им на прощанье. Все трое принялись махать в ответ, Татьяна при этом краем платка утирала глаза. Рядом с ними стояли Зинаида Плотникова и ее дочь и тоже махали руками, видимо, Витька смог занять место у вагонных дверей. Верка, широко раскрыв рот, плакала навзрыд.
Поезд пересек железнодорожный мост через Катай, миновал плотину и пополз между прудом и скалой, похожей на лежащей на боку огромный гриб. Ерофей взглянул на монометры и скомандовал своему помощнику:
– Тимур, поднимай давление до восьмидесяти фунтов на квадратный дюйм!