ни тебе стальных орудий,
ни тебе шальных атак,
ни тебе глухих раздоров,
разговоров о тоске,
в дружбе никаких заборов,
пули ни в одном виске.
Люди на земле хорошие,
Разные
И любят тоже разное:
кто заката пламя красное,
кто рассветы ясные,
кто пески,
кто льды голубоватые.
И они не виноваты
в том, что в поле, толом перепаханном,
мы лежим под Брестом и Аахеном,
в том, что в глину, почерневшую от крови,
мы с тобой зарыты в Приднестровье.
Нет, они не виноваты.
Если суждено мне путь солдата
начинать с атаки – не с парада,
я опять до смерти буду драться.
Переубеждать меня не надо!
Вот и всё…
А бабы надо мной
затянули: «Не осенний, мелкий
дождичек», —
будто хлынул проливной.
…Я очнулся на постели.
Санитарки
выносить меня хотели.
В старом парке,
за бараками,
в овраге —
там могилы.
Нет!
Шалите, девки!
Враки!
Есть у раненого силы.
Я очнулся, чтобы люди
знали на планете
сказку с былью,
чтоб её читали дети,
старики любили.
Будет легче жить на свете,
если знаешь, что в могилах,
в землях наших и чужих,
нежно вспоминают милых
и не ропщут на живых!
Здесь кончается сказка,
здесь кончается быль.
…Я споткнулся о каску.
Поднял. Вытряхнул пыль.
И принёс её в дом.
Вымыл чистой водой,
вытер белым платком
каску с красной звездой.
Жить ей в красном углу,
на точёном настиле,
потому что её
мои други носили.
Далеко мои други —
под бархатным дёрном
спят в шинелях пуховых
на нарах дубовых,
