Семён Бытовой – Светлые воды Тыми (страница 31)
— Меня пиши! — сказал он.
...Зимой записались в колхоз еще тридцать семей.
Но Матирный не обольщался. Он жил все это время с тревожным чувством, понимая, что обозленный Пимка втайне ведет работу против колхоза «Чир-унвд» и, разумеется, против него, Матирного. Кырка говорил, что Пимка по ночам собирает людей, долго шаманит, вызывает хозяина тайги, требуя, чтобы тот наказал непокорных нивхов, которые отступили от древних обычаев. Дедушка Очи рассказывал, что Тайразань-Ызь дважды незримо появлялся в Чир‑во и пообещал прийти в третий раз.
— Когда в третий раз придет он, очень худо будет! — бледнея, тревожным шепотом рассказывал Очи...
Пимка терзал своих должников, требовал, чтобы они немедля вернули все, что он им давал в течение нескольких лет, и перепуганные нивхи, у которых ничего не было, не знали, что делать. Они приходили к Матирному, просили совета, и, как он ни успокаивал их, тревога не покидала нивхов.
Подоспело время зимней охоты. Колхозники приготовились сообща выйти в тайгу, но шаман решительно запротестовал. Он явился к Матирному и потребовал, чтобы люди, которые должны ему, вышли бы тоже сообща, но не от Матирного, а от него, Пимки.
— Пускай это будет мой колхоз! — сказал он серьезно, пронизывая Матирного настороженным взглядом своих заплывших колючих глаз. — Твои люди — твой колхоз! Мои люди — мой колхоз!
— Не имею права! — совершенно спокойно ответил Матирный. — Это нужно решить на общем собрании, а собираться нынче людям некогда: завтра утром выходим в тайгу.
Так Пимка остался ни с чем и на этот раз.
Зато весной, когда нивхам впервые в жизни нужно было вспахать кусок целины под огород, никто не хотел брать в руки лопату. Матирный не сразу понял, что случилось с людьми, и, подойдя к Тамаре Урзюк, сказал ей:
— Ну, Тамара, начни!
Но девушка испуганно попятилась, спрятала руки за спину.
— Ты больна, тебе плохо? — все еще ничего не понимая, спросил он.
Девушка ответила не сразу. Вскинув на Матирного полные ужаса глаза, еле держась на ногах, она дрожащим голосом объяснила:
— Ты, Елисей, прости. Стыдно мне. Однако, страшно нарушить древний нивхский обычай: кто вскопает землю, кто запрячет в нее что-нибудь, тот должен умереть. А ты, помню, говорил, что землю нужно не только вспахать, но еще и посыпать золой. Нивхи никогда золу из юрт не выносят. Пусть другие начнут, а я не могу...
Тогда Матирный протянул лопату Кырке, но и тот не взял ее, отошел в сторону и незаметно спрятался за широкий ствол дерева.
— Ладно, друзья, если страшно вам, тогда я сам начну. Увидите, что ничего со мной не случится! — И с этими словами он вонзил острую лопату в целину, перевернул черный лоснящийся пласт земли и раздробил его на мелкие кусочки. Он копал, а нивхи стояли и ждали в тревоге, что вот-вот земля, которую он потревожил, разверзнется и похоронит лочу.
В это время прибежал Пимка. Все ожидали, что он начнет кричать, но шаман и слова не промолвил. Встав в сторонке, сложив на груди свои пухлые руки, он впился глазами в Матирного и с гордым видом победителя, будучи совершенно уверен, что лоча сейчас провалится сквозь землю, с нетерпением ждал этой минуты.
Матирный же, вскопав довольно большой кусок целины, повернулся к нивхам, вытер платком вспотевшее лицо, стал закуривать.
— Ну что, Тамара, все еще страшно тебе? — спросил он.
— Не знаю! — откровенно призналась она.
Вдруг она шагнула к Матирному, но тяжелая рука Пимки легла ей на плечо. Она с силой рванулась, отбежала, с ненавистью глянула на шамана.
— Ты не трогай меня! — произнесла она. — Сама знаю, что делать!
И вот на глазах всего народа нивхская девушка схватила лопату и точно так, как это делал лоча, принялась энергично вскапывать целину. Подобрав длинные полы халата, к ней снова подбежал Пимка, стал вырывать из рук лопату.
— Так не годится! — спокойно сказал Матирный. — Тамара уже не ребенок, силой ее не заставишь бросить работу!
И, взяв Пимку за руку, отвел его в сторону. Обескураженный шаман закричал:
— Глядите, что лоча делает! Скоро земля всех нас заберет!
— Не заберет! — воскликнул Азмун и тоже схватил лопату. Его примеру тут же последовали Овка, Кырка, старый Илькук и еще человек десять.
— Посадим один мешок картошки, а выкопаем десять мешков, а то и больше. Земля здесь замечательная! — работая за двоих, говорил Матирный.
— Десять? Правду говоришь? — спросил Азмун, который в душе не верил, что может случиться такое чудо. Но ему нравилась затея русского и вся эта возня и шум, и Азмуну, вероятно, было бы скучно, если бы все обошлось тихо, без сучка и задоринки. Кроме того, он тоже был должен Пимке, а отдавать долг не собирался и поэтому готов был поддержать каждого, кто выступал против шамана.
— Иди, Пимка, спать, — крикнул он, прокладывая лопатой новую борозду. — Выспишься — может, умней станешь!
Эти слова вызвали смех.
— Берегись, Азмун, худо тебе будет! — погрозил кулаком Пимка.
Говорили, что он после этого неистово шаманил, вызывал духов, просил Тайразань-Ызя поскорей прийти в Чир‑во и наказать отступников, нарушивших древние обычаи.
Матирному давно нужно было выехать по делам в Ноглики, но до сих пор это ему не удавалось. Теперь, когда полевые работы были закончены, он решил на несколько дней отлучиться из Чир‑во. Под вечер он уехал, а ночью, когда стойбище погрузилось в туманную темноту, Пимка разбудил нивхов и повел их на огород.
— Сейчас узнаем, правду говорил лоча или лгал...
В темноте, пугливо озираясь по сторонам, разрыли они огород и едва набрали полмешка картошки. Шаман торжествовал. На этот раз он перед всем стойбищем развенчает русского!
— Видите, что с вами делает лоча? — говорил он, подбегая то к одному, то к другому нивху. — Врет, врет он! Сколько нивхи живут на свете, никогда землю не копали, никогда золу из своих юрт не выносили. Где, спрашиваю, где десять мешков картошки? Полмешка не собрали, а бросили в землю полный мешок...
Нивхи, которые вместе с Пимкой рылись на огороде, стояли притихшие, виноватые, не зная, что ответить шаману.
— Верно, Пимка! — с тревогой произнес Ном, который жил по соседству с шаманом и чаще других обращался к нему за помощью. — Лоча говорил неправду.
Утром об этом узнало все стойбище. Люди — и стар и млад — прибежали на огород, долго толпились там, охваченные нехорошим чувством: ведь раньше не лгал лоча, говорил правду! Колхоз, организованный им, заготовил много юколы, выручил тех, кто нуждался, и люди безбедно провели зиму. А вот с огородом — солгал! Нехорошо!
Пимка кричал:
— Говорил, чтобы не копали землю, чтоб золу из юрт не выносили! Теперь беда будет. Хозяин тайги велит, пока не поздно, уходить из колхоза.
— Подождать надо, пока Матирный из города вернется, — уговаривала Тамара. — Пимке верить нельзя...
Стали заступаться за Матирного и Кырка, и Азмун, но Пимке удалось перекричать их. Большинство нивхов, убедившись воочию, что собрали всего лишь полмешка картошки, готовы были склониться на Пимкину сторону. Как-никак древний обычай был грубо нарушен — и землю копали, и золу выносили — так еще ни разу нивхи не поступали.
И увел Пимка из колхоза пятнадцать семейств.
...Матирному ничего не оставалось, как собрать верных ему людей и заново посадить картошку. Чтобы Пимка опять не разрыл, колхозники по ночам охраняли огород.
Хмурым осенним вечером, когда Матирный сидел над книгой и делал какие-то записи в тетрадке, прибежала Тамара Урзюк. Она была взволнована, и Елисей понял, что случилось несчастье.
— Что с тобой, Тамара? — спросил он, усаживая ее за стол. Но девушка ответила не сразу. С трудом переводя дыхание, она сбросила с головы платок, стерла с лица дождевые капли и посмотрела на Матирного печальными глазами, — Говори, Тамара, что вдруг случилось? Опять Пимка?
— И он тоже... — промолвила она. — У Марии заболел Тамайка... Очень худо ему. Я зашла к ней узнать, а там Пимка...
— Пойдем к Марии, — сказал Матирный, схватив со стула пиджак и на ходу надевая его. Он выбежал на улицу, за ним последовала Тамара.
Лил мелкий моросящий дождь. Хмурое, плотно закрытое тучами небо стояло низко над стойбищем. Раскинутые в два ряда нивхские юрты почти не видны были в туманных сумерках. Возле каждой юрты, забившись под кусты, дремали, поеживаясь от холода, собаки. Они не лаяли на бегущих мимо людей, безучастно поглядывая полуоткрытыми, сонными глазами.
Мария жила в другом конце стойбища, за юртой Илькука, и старик, увидев бегущего под дождем в одном пиджаке и без шапки Елисея, а следом за ним Тамару Урзюк, не на шутку встревожился. Он сразу догадался, что спешат они к Марии, и, постояв с минуту в нерешительности, заспешил туда же.
В темной юрте было душно. Возле очень жаркого, сильно дымившего очага, на старенькой меховой подстилке лежал пятилетний сын Марии — Тамайка. Он задыхался, жадно хватая открытым ртом спертый, тяжелый воздух.
Мария стояла перед мальчиком на коленях, безмолвная, не сводя с него тоскливого, отсутствующего взгляда. В углу, куда едва попадали пляшущие блики очага, сидел с бубном в руках Пимка. Не обращая внимания на приход Матирного, он, медленно раскачиваясь, монотонным, глухим голосом говорил:
— Зачем землю копала, зачем из юрты золу выносила? Вот и пришла беда... Тайразань-Ызь заберет Тамайку...