Семён Бытовой – Светлые воды Тыми (страница 33)

— Пускай, — сказал Овка, — один русский человек среди нас — хорошо! Два русских человека — еще лучше будет!

— Верно! — раздались одобрительные голоса.

Через несколько дней нивхи, уведенные шаманом из колхоза, пришли к Матирному с повинной.

— Пиши обратно, видим — твоя правда.

Матирный говорил:

— Не я хозяин колхоза, сам решить не могу. Будет собрание — оно и решит, как с вами поступить.

Такое собрание было вскоре созвано. Оно началось утром и продолжалось до позднего вечера при тусклом свете жирников. Каждый, кто выступал, неизменно заключал свою речь гневными словами против шамана.

— Гнать надо его! От Пимки совсем худо стало народу! — тряся своей клиновидной бородкой, кричал старый Очи.

Последней выступила Мария. Она рассказала, как Пимка шаманил над больным Тамайкой, как вызывал хозяина тайги, чтобы тот забрал мальчика. Потом она со всеми подробностями, стараясь ничего не упустить, стала говорить о том, что было в Дербинске, как русский доктор лечил Тамайку, как Елисей Матирный не спал ночами, тревожился за ее ребенка.

Недавно тихая, забитая женщина вдруг обрела такую твердость, такую силу, что нивхи поразились: откуда это у Марии? Вдруг она шагнула к Матирному, схватила его руки и крепко сжала их.

— Спасибо тебе! Сколько жить буду, всегда пойду за тобой! — И, повернувшись к народу, добавила решительно: — Теперь сами видите: лоча большую правду в Чир‑во принес. А Пимкина правда где? Нету ее! Пимка всю жизнь лгал нам!

— Гнать Пимку! — закричал Кырка.

Но не стал ждать шаман, пока его прогонят из стойбища. Спустя несколько дней, темной дождливой ночью, запалив свою юрту, тайком от людей сбежал в тайгу.

Шли годы.

Если подробно о них рассказать, потребуется много времени. Большие перемены произошли в стойбище Чир‑во. Сразу же после бегства Пимки нивхи почувствовали себя так, словно большая тяжесть свалилась с плеч. Люди еще больше поверили в правоту коммуниста Елисея Матирного, смело шли за ним, слушались его советов, строили новую жизнь.

Однако было бы неверным сказать, что все шло гладко. Кое-кому были в диковину многие начинания Матирного, но это не смущало его. Терпеливо, спокойно, с мудростью настоящего большевика он находил дорогу к сердцу каждого человека. Сила его личного примера всегда была неопровержимой, слова его речей — убедительными. Он сам беспредельно верил в правоту своего дела и заставлял верить в него других.

Колхоз «Чир-унвд» стал известен на Сахалине. В него вступили не только все жители Чир‑во, но и много нивхских семей кочевых стойбищ. Теперь никто не боялся выносить золу из юрты. С наступлением весны бережно собирали ее и свозили на обширные поля и огороды. Землю вспахивали не лопатами, как в тот далекий памятный день, а трактором, который удалось Матирному получить в Александровске.

Овка рассказывал:

— Когда в первый раз трактор в Чир‑во загудел, мы, знаешь, по юртам попрятались. Наверно, два дня на улицу не выходили. Очень, знаешь, страшно было. — И, сузив свои небольшие, глубоко сидящие глаза, шутливо добавил: — Хорошо, что Пимки тогда уже не было, а то, знаешь, какой бы шум поднял, беда! Конечно, теперь стыдно так говорить, однако было дело...

Матирному, сидевшему па тракторе, ничего не оставалось, как ездить с утра до вечера по стойбищу, пока нивхи привыкли к шуму и грохоту машины и убедились, что ничего не случилось страшного, что всё в полном порядке. Выходя по одному из юрты, они подходили к трактору, долго рассматривали его. Матирный стал объяснять устройство машины, приглашал то одного, то другого сесть за рычаг управления, но никто не соглашался. Когда же Кырка и Азмун после долгих уговоров взобрались на сиденье, многие смотрели на них с боязнью, ожидая, что сейчас произойдет с ними неладное. Но все обошлось как нельзя лучше.

В течение дня все жители Чир‑во, от старого Очи до маленького Тамайки, покатались на тракторе.

— А Тамайку, когда подрастет, выучим на тракториста! — говорил Матирный и, встретив одобрительный взгляд Марии, ласково улыбнулся ей. Обширное поле, вспаханное трактором и засеянное овсом и рожью, принесло богатый урожай.

В нивхские юрты пришел достаток. Люди больше не тревожились о том, как прожить зиму. Какой бы долгой она ни выдавалась, у нивхов было вдоволь хлеба, картошки, капусты, мяса, юколы... Радостными, веселыми стали северные зимы. Детишки бегали в школу. Взрослые по вечерам собирались в ленинском уголке, слушали лекции русского учителя Ивана Федосеевича или доктора Петра Семеновича.

Часто нивхи говорили между собой:

— Спасибо Елисею Матирному, всю жизнь нашу перевернул. Нивхи до него никогда так не жили.

В самом деле, Матирный стал для них человеком, без которого они не мыслили своей дальнейшей жизни. Однажды после собрания он спросил:

— Ну как, друзья, хорошо живете?

— Не худо, Елисей. Спасибо тебе! — сказал Келенгер,

— А в юртах у вас разве хорошо?

— Не худо и в юртах!

— А я думаю, что очень худо!

Нивхи вроде не поняли Матирного: то говорил, что стали жить хорошо, и вдруг говорит — плохо!

— В юртах у вас тесно, дымно, детишкам очень вредно, заболеть могут...

— Давно никто не болел, а если теперь и заболеет кто, свой доктор у нас есть, возить никуда больного не надо, — возразил Овка.

— Я хочу сказать, что пора в нашем Чир‑во юрты сносить...

— Юрты сносить? — переспросил Овка, и лицо его выразило испуг.

— Пора новые, крепкие дома строить, — продолжал Матирный. — Денег в нашем «Чир-унвде» много, хватит их, чтобы через несколько лет новый поселок на месте стойбища выстроить.

— А с кого начнут? — спросил Очи, которого не меньше Овки испугали слова Елисея, — Первой чью юрту сносить будут?

Матирный понял тревогу старого Очи.

— Мое жилище снесут первым...

Тут Очи перебил:

— Твое можно, конечно, ты, лоча, привык в доме жить.

— Разве в доме хуже, чем в юрте?

— Не знаем, никогда там не жили...

Снести юрту, где прошла вся его долгая жизнь? Значит, навсегда порвать с прошлым? Страшно!

— Наши люди твоих домов ставить не могут, — заявил Очи. — Юрты — могут...

— Пригласим из Адатымова русских плотников, они и построят нам дома. Лесу кругом много. Дело быстро пойдет. Ну как, согласны?

Старики не ответили: решили подождать, подумать. Куда торопиться! Всю жизнь жили в юртах, можно и еще немного пожить. В то же время нельзя было и возражать против новых домов, тем более что предложение это исходило от Матирного. Ведь нивхи давно убедились, что Елисей им, кроме добра, ничего не желает. Что бы он ни говорил, что бы ни делал, — все шло на радость людям.

И вот назавтра, чуть свет, к Матирному явился Илькук.

— Что так рано, дедушка? — спросил Елисей.

— Пускай, однако, с моей юрты начнут, не жалко! — И, пососав трубку, добавил: — Ты всегда хорошо говоришь!

Матирный немного смутился. Он не любил, когда его хвалили, и, вечно недовольный собой, считал, что еще мало сделал такого, за что бы можно было его хвалить. Это чувство недовольства собой особенно укрепилось в нем после недавнего заседания бюро райкома партии, на котором слушался отчет Матирного о его работе среди нивхов. Сильно покритиковали Елисея и за слабые темпы строительства нового поселка, и за плохую успеваемость людей на уроках ликбеза, и даже за то, что с большим опозданием приходят в Чир‑во свежие газеты. Присутствовавшие на бюро активисты — Азмун, Кырка, Тамара Урзюк и Мария — никак не могли понять, почему это русские ругают Матирного.

Подумать только, что сделал он за эти годы в Чир‑во, какие перемены произошли в стойбище! И вдруг — ругают его! Тамара чуть не прослезилась, жалея Матирного, а Кырка все время шепотом передавал Азмуну свое несогласие с тем, что говорят на бюро.

Когда же Матирный поднялся, тяжело передохнул и, по привычке отбросив со лба светлый вихрастый чуб, стал признаваться, что в его работе действительно есть большие промахи и что здесь правильно о них говорили, нивхи с удивлением уставились на Елисея.

Вечером, возвращаясь в Чир-во, они долго не могли заговорить с ним, все еще жалея его, хотя сам Матирный никогда не был таким веселым, как в тот вечер.

— Здорово пропесочили меня, — смеялся он, — теперь злей буду!

Мария поняла эти слова по-своему и поспешила заметить:

— Ты, однако, никому зла не делал.

А Кырка сказал:

— Лучше бы ты сюда не ездил.

— Что ты, друг мой, разве так можно! — И упрямо повторил: — Я теперь буду страшно злой! — Но, подумав, что нивхи все-таки могут его понять не так, как следует, стал им объяснять существо партийной критики: — Вот ты, Мария, Тамайку иногда ругаешь, а разве желаешь ему зла?

— Нет, конечно!

— Вот так и наша партия. Она всем нам, как мать родная. Если и ругает нас, критикует, то учит лучше работать, лучше жить.

Понятные слова Матирного дошли до сердца его верных друзей.

...Однажды, в дождливый осенний день, вернувшись с рыбалки, Матирный почувствовал себя плохо. Болела голова, душил кашель, всю ночь кидало его то в жар, то в холод. Пришел врач, осмотрел, строго-настрого приказал ему лежать, не выходить на улицу. Узнав о болезни Елисея, нивхи встревожились.