Семён Бытовой – Лебеди летят над тайгой (страница 19)

Уже одиннадцать часов, а Дынгая все нет. Надо выбрать какую-нибудь полянку посуше, надрать со старых лиственниц коры, смастерить шалашик и встретить, если придется, ночь, как подобает таежнику.

Собрал в горку сухого валежника, срезал немного бересты, подсунул под хворост и зажег. Через две — три минуты костер уже потрескивал, выбрасывая розовые язычки пламени. И чем сильнее он разгорался, тем острее чувствовал я одиночество. Кто бывал в тайге, тот, конечно, знает, что у огня трудно отдыхать одному. Ничто так не располагает к общению, к дружбе, к сердечному разговору, как тихое потрескивание пламени, горячий, чуть пахнущий дымком, крепкий кирпичный чай.

К счастью, на этот раз тревожное одиночество длилось не так уж долго. Где-то неподалёку за густыми ивами, низко склоненными над водой, вдруг раздался пронзительный свист. Я подбежал к протоке и вдали за крутым поворотом увидел нанайца. Он стоял в оморочке, торопливо подгребая к берегу веслом.

— Дынгай! — закричал я. — Дынгай!

— Однако, живой? — крикнул он в ответ, а когда подплыл и сошел на берег, то рассказал: — Ты знаешь, как дело было: рано утречком кинулся к оморочке, а она чего-то вся прохудилась. И чего это она так вдруг прохудилась? Верно, коряжина прошла мимо и ударила в борт или еще что, однако, сильно прохудилась моя оморочка. Пришлось чинить. Два часа, наверно, чинил. Чиню, понимаешь, а сам все время о тебе думаю. Как это, думаю, худо получилось: пригласил человека и оставил его в тайге. Очень, знаешь, худо вышло так. Однако, ты не серчай, пожалуйста, все равно на жемчужную речку успеем сходить, честное слово, успеем...

Честнейший Василий Карпович извинялся бы еще долго, но я сказал ему, что ни минуты не сомневался в нем, и он успокоился.

Мы вытащили оморочку на песчаную отмель. Выгрузив свое немудреное хозяйство, Василий Карпович перевернул лодочку, простучал днище кулаком, показывая, что отлично заделал пробоину.

— Ну, хорошо, что живой! — с нескрываемой радостью опять повторил он. — Сейчас, знаешь, дело быстро поправим. Костер есть, хлеб привез и лук привез. Рыбу быстро наловим и сварим, знаешь, уху, а то ты совсем, наверно, голодный.

Он подошел к костру, поправил рассыпавшиеся, полуистлевшие хворостинки, потом собрал немного еловых шишек и бросил в огонь. Тотчас взвился зеленоватый пахучий дымок, довольно приятный человеку и весьма неприятный комарам.

Выкурив трубку, Василий Карпович взял острогу, которую всегда возил с собой, прошел по камням до середины протоки, лег лицом вниз и стал высматривать рыбу. Он некоторое время лежал без движения, но вдруг локоть его стал медленно приподниматься, потом стремительно опустился, и не успел я даже заметить, как он уже вытащил из воды тайменя. Он снял его с остроги и кинул на берег. Не прошло и получаса, как Дынгай таким же образом добыл трех тайменей и, очень довольный, что так удачно порыбачил, стал готовить обед. Я хотел помочь ему, но он не позволил.

— Ты у меня гость, я и угощать тебя должен, — сказал он, и лицо его, как всегда, сияло: — Вот когда-нибудь я к тебе в гости приеду, тогда, конечно, ты меня угощать будешь. Верно?

— Непременно, Василий Карпович, только приезжай!

— Ну вот видишь, правильно я сказал!

Обед получился вкусный. Уха, чуть пахнущая дымком, была очень хороша, а таймень, изжаренный на вертелочке в собственном жиру, оказался восхитительным. Потом началось чаепитие. Дынгай налил в большую жестяную кружку крутого кипятку, поставил кружку на левую ладонь и, посапывая, с величайшим наслаждением отпивал большими глотками.

— Хороший, знаешь, чаек, — сказал он, отдуваясь и с хрустом откусывая сахар. — Я, конечно, лучше с соленой кетой люблю чай пить, однако, жаль, что нет кетовой колодочки! — так на Дальнем Востоке называют соленого лосося.

Покончив с чаепитием, Василий Карпович предложил немного отдохнуть. Я не стал возражать, целиком доверившись ему, не жалея о том, что Дынгай тянет и не спешит в дорогу. Зато историй, одна другой лучше, рассказал в этот день Василий Карпович великое множество и все требовал, чтобы я непременно записывал их. Одну такую историю я действительно записал. Вот она.

Выдался очень жаркий день. Все вокруг томилось от зноя, даже птицы попрятались в лесу. Только колючехвостые стрижи, самые лучшие летуны среди пернатых, гоняясь за насекомыми, стремительно вычерчивали сложные восьмерки в неподвижном раскаленном воздухе. Тысячи раз видевший полет стрижей, Дынгай так залюбовался ими, что положил весло на колени и пустил оморочку вниз по стремительному течению. Он даже не заметил, как ее затянуло в узкую проточку, в черемуховые заросли. Спохватившись, Василий увидел, что на старой черемухе, густо усыпанной спелыми ягодами, возится медведь. Не раздумывая долго, Дынгай схватил ружье, но не сразу выстрелил. Медведь был так увлечен своим делом, что не повернул даже морды в сторону охотника. А стрелять зверю в спину Дынгай не хотел: иметь дело с медведем, который ранен, очень опасно. Дынгай поплыл дальше, и в тот самый момент, когда оморочка совершенно бесшумно проскользнула под черемухой, медведь оторвался от дерева и упал в оморочку. Дынгай — отличный ныряльщик — сразу ушел под воду, а когда он через минуту вынырнул, то был уже далеко от разъяренного медведя, который рыскал по протоке в поисках врага. Василий подплыл к берегу, бросился в заросли. Он видел, как медведь снова поплыл к черемухе, раскачал ее, будто пробуя крепость ствола, легко взобрался на самую макушку и снова принялся обирать ягоды.

Догнав лодку и вытащив ее на отмель, Дынгай с тревогой вспомнил о пропавшем ружье и чуть не закричал от тоски. Шутка ли — охотнику остаться в тайге без ружья! Он уже хотел снова отправиться к черемухе на поиски пропажи, но с трудом сдержал себя, решив дождаться вечера — вечером сытый медведь уйдет в тайгу.

Дынгай сидел на берегу и ждал. Когда закат догорел над сопками, медведь слез с дерева, постоял у протоки и побрел в тайгу. Дынгай тотчас же сел в оморочку и бесшумно подплыл к черемухе. Сохраняя величайшую осторожность, при ярком свете луны он несколько раз нырял за ружьем, но так и не нашел его.

— Эх, и скучно мне было без ружьишка-то! — вспоминал Василий Карпович.

Но вскоре подвернулся случай, и он у русского охотника Архипчука купил почти новое бельгийское ружье.

— Да вот оно, на дереве висит, — сказал Дынгай.

— И дорого ты отдал за него?

— Пятьсот рублей и три средних жемчужины в придачу. Как раз они мне в одно время попались. Думал, Оксанке на ожерелье, да Архипчук в придачу попросил, дочь у него к свадьбе готовилась, вот и отдал. Ничего, решил, новые жемчужины выловлю. Как раз в то время наша артель ракушку заготовляла, а где, знаешь, ракушка, там и жемчуг.

— Не пора ли в путь? — спросил я Василия Карповича.

Он глянул на небо, измерил прищуренным глазом тень от одинокой лиственницы, росшей на берегу, и сказал:

— Однако, пора!

Было уже два часа дня. Погода немного испортилась. Из-за сопок вдруг выплыла темная, взлохмаченная туча и закрыла солнце. Ветер был слабый, и туча долго не опускалась. А когда пошел теплый дождь, она в нескольких местах разорвалась — и в узкие просветы снова брызнули золотистые солнечные лучи. Над тайгой поднялись испарения; они рисовали в просветленном густом воздухе причудливые миражи. Довольно долго виделся изюбрь, который пришел на Кривую протоку, — почти живое изображение красавца оленя, но не с пантами, а с уже выросшими огромными рогами, гордо вскинутыми к спине. Он, казалось, плыл над лесом, размашисто перебирая тонкими ногами и пронзая отвилками своих рогов голубое небо.

— Поедем! — решительно заявил Дынгай и зашагал к протоке.

Он поднял оморочку, перевернул, спустил на воду и бросил в нее ватную куртку, две жестяные чашки, котелок, чайник и оставшуюся луковицу. Потом он раскидал уже истлевший костер, затоптал каждую тростинку, чтобы ни одна искорка не осталась на траве. Но не так-то просто было вдвоем уместиться в оморочке. Сперва Дынгай велел мне сесть в носовой части лодки, а сам сел на самой середине, но она тут же зарылась в воду; тогда он переместился ближе к корме, но и это не помогло — он только стал отталкиваться от берега шестом, как она закачалась и чуть не зачерпнула воду. Наконец Дынгай нашел ту точку, которая придала оморочке устойчивость, и мы поплыли...

За нами летели комары, и как только я начинал двигаться, чтобы почесать затылок или плечо, тотчас наклонялся борт, и оморочка, как строптивая лошадь, готова была сбросить нас на самой быстрине.

— Ты, знаешь, терпи лучше, — сказал Дынгай, — сиди себе тихо, а то, понимаешь, беда будет. Видишь, и меня кусают, а я ничего, терплю...

Разве я мог равняться с ним — коренным таежником! Я не раз наблюдал, как он стирает со щеки вместе с кровью целый рой мошек, даже не поморщившись. Но ничего не поделаешь — надо было терпеть.

Навстречу нам поплыли скалистые берега. Дынгай вывел оморочку ближе к базальтовым выходам, где течение слабее и легче отталкиваться шестом.

— Теперь хорошо, — сказал он, — теперь, однако, и песню спеть можно.

И он запел тоненьким, почти девичьим голосом нанайскую песню, в которой было много уменьшительных и ласковых слов о тайге, реках, солнце и любви... При помощи Дынгая я потом перевел эту песню, и она по-русски звучит примерно так: