Семён Бытовой – Лебеди летят над тайгой (страница 21)

Чжу взял эти две жемчужины и от всего сердца поблагодарил нанайца. А когда сел в лодку и поплыл по новому руслу Кривой протоки, образовавшемуся после того, как осыпался яр, он издали увидел, как рухнула с обрыва черная береза. Чжу от страха закрыл глаза, — ведь это дерево оказалось для него таким несчастливым. А потом, придя в себя, подумал, что вместе с упавшей черной березой кончатся все его несчастья, что отныне его жизнь, как эта протока, пойдет по новому руслу, потому что дружба между людьми дороже любого богатства...

В древние времена существовал и в России жемчужный промысел. В реках нашего ближнего Севера в изобилии водились жемчугоносные моллюски, в мантиях которых нередко таились изумительные по красоте жемчужины. Петр Первый даже издал специальный указ: приглашать на работу сведущих в жемчужном деле «охотников», а ежели они откажутся идти на казенный промысел, то брать их в кабалу. «Охотников», идущих добровольно, награждать из казны тремя рублями в месяц. Чтобы избежать опустошения жемчужных рек, Петр написал специальную инструкцию: не вылавливать молодь несозревших перловиц, а о случаях нахождения оcобо красивых и крупных перлов немедленно заявлять и сдавать в казну за отдельное вознаграждение. За несоблюдение инструкции налагался штраф и виновники подвергались наказанию.

Еще большее внимание жемчужному промыслу в России уделяла императрица Елизавета. Добыча жемчуга производилась на казенный счет. Частным лицам промышлять строго запрещалось. За каждый лот (три золотника) жемчуга первого сорта выдавалось из казны шестьдесят рублей, за лот второго сорта — тридцать рублей. Реки, где ловили жемчужниц, строго охранялись.

Однако такая монополия на жемчуг приносила казне большие убытки, грозила даже разорить казну и вскоре была отменена. Начался лов жемчуга частными лицами. Специальные надсмотрщики мало понимали в таком тонком деле, и предприимчивые ловцы и скупщики жемчужин обводили их вокруг пальца: скупали старый, с годами потускневший жемчуг, чистили его и выдавали за новый.

Существовало в то время много способов чистки жемчуга. Его, например, давали вместе с зерном есть курам, уткам и голубям. Через несколько минут после того как жемчуг поступал у них из зоба в желудок, птиц резали и извлекали из желудка жемчужины в своем первоначальном блеске. Очищали жемчуг и майской росой. Рано утром собирали в банку чистой прохладной росы, опускали туда потускневший жемчуг. Потом обвязывали горлышко банки вощеной бумагой с проколотыми дырочками и ставили банку на солнце. Через некоторое время жемчуг извлекали из банки и тщательно протирали замшей.

Со временем жемчужный промысел в России пришел в полный упадок, а потом его и вовсе забыли. А в наши дни ни на Севере, ни на Дальнем Востоке он уже не существует, хотя там имеются десятки рек, богатых жемчугоносной ракушкой.

На отлогой песчаной отмели у догорающего костра сидели старый Аким Дятала с сыном Никифором и Николай Иванович Петухов, однорукий, с пустым рукавом, которым он неловко отмахивался от наседавших комаров.

Нас здесь не ждали. Когда из протоки выскользнула наша оморочка, Никифор, завидя ее издали, поднялся, подбежал к воде и долго рассматривал, кто это плывет. А когда узнал Дынгая, радостно закричал:

— Батькафу!

— Батькафу! — ответил Дынгай.

Никифор подал ему шест. Василий Карпович ухватился за него и сильно подтянул к себе. Оморочка тотчас же врезалась в песчаную отмель. Мы сошли на берег, поздоровались, сели у костра.

— Что-то огонь у вас совсем слабый, — сказал Дынгай, — наверно, уже отчаевали?

— Однако, мало-мало отчаевали, — ответил старик таким тоном, что можно было понять: он не прочь почаевать еще раз. Он выколотил трубку, набил ее свежим табаком, раскурил. — Не слыхал, что там говорит Петрович: много ракушки примут или мало?

— Сергей Петрович говорил, чтобы ловили. Сколько выловим, столько и примет. Наверно, из Биробиджана заявка на перламутр пришла. А как ловится ракушка?

— Хорошо, — ответил по-нанайски Аким и обратился к Никифору: — Слыхал? Петрович говорил, чтобы ловили.

Но Никифор промолчал. Он, казалось, был даже недоволен советом директора заготконторы — Сергея Петровича Слонова.

— Лучше бы билет на отстрел изюбря взял. Панты всегда берут, — немного погодя сказал он. — А ракушку — сегодня требуют две — три тонны, а завтра ее, гляди, и вовсе не берут. А ты сиди тут, думай-гадай...

— Ничего, Никифор, не горюй, — попытался его успокоить Петухов. — Чем за изюбрем с одним билетом по тайге рыскать, лучше ракушки побольше выловим.

— Я, однако, за изюбрем долго не рыскаю, — с некоторой обидой в голосе заметил Никифор.

От Николая Ивановича Петухова я после узнал, что такая неопределенность — сегодня берут ракушку, а завтра вдруг не берут — очень лихорадит артель. Если уж настроился ловить жемчужницу, отправился в глубь тайги на студеную речку, отыскал место побогаче, то хочется и поработать подольше, чтобы и государству польза была и себе выгода. За килограмм чистой ракушки платят пятьдесят копеек. В день ручной драгой можно выловить не меньше пятидесяти килограммов, а когда посчастливится, то и добрую жемчужину найти, ведь каждую ракушку открываешь, очищаешь от мяса моллюска, просматриваешь, нет ли у него в мантии перла.

— Ведь жемчуг, как я слышал, не принимают, — значит, выходит, для собственного удовольствия добываете его?

Николай Иванович смеется:

— Все-таки драгоценность. Может быть, когда-нибудь и до него очередь дойдет, ведь должен в конце концов возродиться жемчужный промысел. Вот дедушка Дятала еще помнит, как здесь на Гаиле жемчуг промышляли. Верно, Аким Иванович?

— Помню, конечно, однако, давно дело то было.

— А нынче за жемчужницей не приходится, как бывало, нырять. Ручной драгой действуем. Скоро увидите, как мы ее приспособили. А ведь было время — ныряли. И мне приходилось. Повесишь на боку сумочку, наберешь побольше воздуха в легкие и кинешься с лодки в воду. Выдернешь со дна ракушку, забросишь ее в сумочку, за другой кидаешься, а если хватает воздуху, то и за третьей. Больше трех ракушек, однако, сразу не брали. Воздуха не хватало...

— Как же вы без руки так ловко действовали? — спрашиваю я, пораженный его рассказом.

Петухов улыбается:

— Приспособился. Главное, чтобы легкие были здоровые, а остальное уж не так сложно. А у меня они, слава те господи, как кузнечные мехи. Прежде, — Петухов улыбается, — бывало, ныряли...

— Чего там! Можно и сегодня мало-мало понырять, — отзывается Никифор, немного повеселевший.

На вид молодому нанайцу года двадцать три. Лицо у него круглое, красноватое от загара, с черными, широко расставленными глазами, порою задумчивое, даже несколько замкнутое. Никифор беспрерывно курит; кажется, что он чем-то недоволен. А причина его недовольства, как я после узнал, была в том, что перламутр приходилось заготавливать от случая к случаю, и промысел этот в конце концов превратился в чисто любительский.

В студеных реках, в тайге, запасы даурской жемчужницы огромны.

Николай Иванович говорит:

— Вот если бы возродить жемчужный промысел! При нынешней технике можно добыть много ракушки. А за последние годы перловицы прибавилось. Посмотрите на отмели — всюду ее следы. Романтический промысел, увлекательный, один из благороднейших на Земле! Давайте возродим его.

Семья Петуховых переселилась на Дальний Восток из Орловской губернии. В 1916 году, отслужив службу в Уссурийском пехотном полку, Иван Иванович Петухов решил остаться в этом полюбившемся ему крае. Он съездил на родину, справил дела и, взяв жену и двух ребятишек, вернулся на Амур. Сперва Петуховы жили под Хабаровском, а когда Иван Иванович получил должность лесного объездчика в таежном районе долины реки Кур, то переехал в Шаманку — небольшое селеньице, где жили русские и нанайцы. С тех пор Петуховы пустили здесь глубокие корни. Николай, старший сын, десятилетним парнишкой уже пристрастился к охоте и рыбной ловле, а когда он увидел, как нанайские ребятишки ловко ныряют за даурской жемчужницей, то быстро вошел к ним в компанию. Однажды он принес матери две белые как снег жемчужинки, и мать не поверила, что их добыл со дна реки ее Николенька. Но дружки-нанайцы подтвердили, что он говорит правду.

— Сам он с лодки кидался, тетя Катя, он уже не хуже любого из нас ныряет за ракушкой...

— Как это кидался с лодки? — испуганно всплеснула руками Екатерина Дмитриевна. — Так ведь утонуть в два счета можно. Господи, что за напасть такая — с лодки кидаться в воду!

С годами нанайцы приучили русских новоселов не только ловить даурскую жемчужницу, но и выслеживать в тайге пантовых изюбрей и заготовлять дорогую кору амурского бархата. Зимой шли они вместе на добычу пушного зверя и даже обкладывали медвежьи берлоги. Со временем русские уже ни в чем не уступали нанайцам, и это еще больше укрепило дружбу между ними.

Словом, Петуховы были из тех, кто всем сердцем полюбили Дальний Восток.

С фронтов Великой Отечественной войны Николай Иванович вернулся, как я уже говорил, без руки, инвалидом. Но не хотелось ему, еще полному сил, сидеть на пенсии — скучно. Привыкший к труду, влюбленный в свой таежный район, он быстро вернулся к работе. Правда, вначале друзья сомневались, справится ли он с одной, да еще левой, рукой. Но когда разделся, повесил на боку сумочку и нырнул с лодки в студеную реку, то друзья поняли, что Петухов еще силен ловить перловицу. А после, когда стали ручную драгу применять, и вовсе не отставал от других. Простая штука — драга, а ведь как ловко с ней! Сделана она в виде грабель с сильно загнутыми внутрь острыми зубьями, а внизу прилажен сачок. Насаженную на длинный шест драгу погружают до самого дна реки; лодка медленно тащит ее за собой, и зубья захватывают торчащие в наклонном положении ракушки и опрокидывают их в сачок.