Семен Поляков – Болото (страница 2)

ГЛАВА 2. Тишина «Ветлосяна»

Тишина в Ухте в три часа ночи — это не отсутствие звуков. Это гулкая, давящая пустота, в которой отчетливо слышно, как остывает металл припаркованных машин и как где-то за горизонтом, на НПЗ, глухо ворочается пламя в факельных установках. Но здесь, во дворах за магазином «Прогресс», тишина была другой. Она была липкой. Она пахла свежим железом и старым тряпьем.

Я стоял над телом Игоря, и единственным живым звуком в этом бетонном колодце было мое собственное дыхание — рваное, свистящее, вылетающее изо рта плотными облаками пара.

Что я наделал?

Эта мысль не была раскаянием. Мой мозг, привыкший к безупречным маркетинговым стратегиям и выверенным графикам, сейчас бился в коротком замыкании. Я смотрел на свои руки. Кастет казался продолжением кости, инородным когтем, который намертво врос в пальцы. Кровь на нем уже начала густеть, превращаясь в темную, почти черную патоку. Она была теплой, и я чувствовал это тепло даже сквозь тонкую кожу перчаток.

Нужно уходить. Сейчас. Каждая секунда здесь превращала меня из хозяина жизни в обычную добычу для патрульных.

Я сорвал с шеи кашемировый шарф. Вещь стоимостью в два месячных оклада Игоря, символ моего триумфа над этой серостью. Не глядя, я начал яростно вытирать им кастет. Ткань жадно впитывала кровь, становясь тяжелой и склизкой. Затем, повинуясь внезапному импульсу отвращения, я швырнул шарф прямо на тело. Это было глупо. Непрофессионально. Но прикосновение пропитанной смертью шерсти к моей коже вызывало спазм в желудке.

Я заставил себя двигаться. Сначала медленно, проверяя, не дрожат ли колени, затем всё быстрее. Я выскользнул из проулка, прижался спиной к холодной панельной стене дома №5 и замер.

Мимо пронеслась «Лада» с оглушительно бухающим сабвуфером — типичный звук ночной Ухты. Низкие частоты отозвались в моих зубах. Водитель меня не заметил; для него я был просто очередной тенью в дорогом пальто, каких тысячи в этом городе, если не присматриваться. Но я знал, что под этим пальто теперь скрывается бездна.

Моя машина стояла в двух кварталах, ближе к парку КиО. Но сесть в неё сейчас — значило оставить цифровой след. Камеры на заправках, регистраторы встречных машин... Нет. Мне нужно было время. И мне нужно было смыть это ощущение.

Я решил идти пешком в сторону Ветлосяна. Это был риск — путь через промзону и пустыри неблизкий, но темные улицы сейчас были милосерднее, чем ярко освещенный салон моего «Ауди».

Я шел, опустив голову, пряча лицо в высокий воротник. Ухта преображалась. Эти серые пятиэтажки, в которых за заиндевевшими окнами люди досматривали свои обычные, серые сны, теперь казались мне рядами надгробий. Каждое темное окно — спящий свидетель. Каждый фонарь — прожектор на вышке охранника.

— Эй, уважаемый! Закурить не найдется? — голос разрезал тишину внезапно, как лезвие.

Я вздрогнул так, что едва не вскрикнул. Возле одного из подъездов, в пятне тусклого желтого света, стояли двое. Местная «шпана» — в спортивных костюмах под тонкими куртками, несмотря на мартовский мороз. Они стояли нагло, широко расставив ноги, их глаза хищно поблескивали из-под козырьков кепок.

— Нет. Не курю, — мой голос прозвучал на удивление твердо, хотя внутри всё вибрировало от первобытного ужаса.

Один из них, пониже, сделал шаг вперед, оценивающе глядя на мое пальто. — Слышь, какой важный павлин забрел... Ты с какого района, такой красивый? — в его голосе сквозила ленивая агрессия.

Я почувствовал, как кастет в кармане снова просится наружу. Зверь, которого я выпустил во дворе на Комсомольской, еще не заснул. Он хотел продолжения. Он хотел рвать плоть каждого, кто встанет на моем пути к спасению. Но разум взял верх.

— Я спешу, — бросил я и прошел мимо, не оборачиваясь.

Я чувствовал их взгляды на своей спине. Они оценивали стоимость моих ботинок, моего пальто, моей жизни. В Ухте слишком хорошо знают цену вещам, и человек в такой одежде в три часа ночи в этом районе — это либо безумец, либо тот, кому уже нечего терять. К счастью, они решили не связываться.

Добравшись до пустыря, отделяющего жилые кварталы от промышленных зон Ветлосяна, я остановился. Здесь, в тени старых складов, под защитой ржавых конструкций, я наконец позволил себе взглянуть на рукав. Кровь. Брызги на левом плече и манжете. На фоне темно-синей шерсти они выглядели просто мокрыми пятнами, но я-то знал их истинный цвет.

Я поднял горсть грязного, перемешанного с песком снега и начал неистово тереть ткань. Снег моментально окрашивался в розовый. — Сука, сука, сука... — шипел я сквозь зубы, сдирая кожу на пальцах о грубую шерсть.

Болото. Я ясно почувствовал его запах — не гнилого торфа, а этот сладковато-металлический запах крови, который, казалось, въелся мне в поры, впитался в поры моего лица, в самую суть моей ДНК. Чем больше я тер, тем больше становилось пятно. Я не очищал себя — я просто размазывал свое преступление, втирая его глубже в волокна кашемира. Так же, как ложь со временем втирается в саму ткань жизни.

Я посмотрел в сторону холмов Ветлосяна. Там, за заснеженными вершинами, начиналась бесконечная тайга. Там, в низинах, лежали тысячи гектаров настоящих болот, которые могли поглотить целые эшелоны и не поморщиться. Но мое болото было здесь, внутри города. Оно началось на Комсомольской и теперь тянулось за мной невидимым, липким шлейфом.

Я выпрямился. Поправил волосы, которые из-за пота и мороза стали жесткими и колючими. Глубокий вдох обжег легкие холодом и гарью. Нужно было возвращаться к машине. Нужно было ехать домой. Нужно было снова стать Яном Карелиным — человеком, который завтра утром наденет новый костюм и пойдет покорять мир.

Но когда я через час наконец добрался до своего подъезда и взглянул в зеркало в лифте, на меня посмотрел чужой человек. Глаза блестели лихорадочным, безумным светом, а на щеке запеклась тонкая, почти незаметная полоска чужой жизни.

Я вытер её пальцем и медленно, с каким-то мазохистским наслаждением, облизал его. Вкус железа. Вкус моей новой реальности.

Первая глава моей жизни закончилась во дворе. Вторая — началась здесь, в зеркале. И я понял, что тишина Ухты больше никогда не будет для меня спокойной. Теперь она всегда будет ждать моего следующего шага.

ГЛАВА 3. Утро чистого листа

Пробуждение было похоже на падение в ледяную купель. Я подскочил на кровати, срывая дыхание, и первая мысль, ударившая в виски, была не о вчерашнем дне, а о руках. Я лихорадочно выставил их перед собой, рассматривая в сером свете раннего ухтинского утра. Пальцы были чистыми, ногти — безупречными. Вчерашний кошмар на долю секунды показался наведенным мороком, галлюцинацией, порожденной северным сиянием или переутомлением.

Но потом взгляд упал на кресло в углу моей спальни.

Там лежало пальто. Темный, бесформенный комок дорогой шерсти, который теперь казался мне радиоактивным объектом, излучающим смерть. Я видел это бурое пятно на плече — оно подсохло и стало похожим на географическую карту неизвестного, враждебного материка.

Я заставил себя встать. Ноги были ватными, словно кости внутри превратились в подтаявший лед. За окном занималось типичное утро республики Коми — тяжелое, свинцовое, с низкими облаками, которые, казалось, цеплялись брюхом за крыши девятиэтажек на проспекте Ленина. Город просыпался под привычную канонаду: гул заводских гудков на горизонте, надрывный скрежет снегоуборочной техники и хлопанье дверей старых «Газелей». Жизнь Ухты продолжалась, катилась по своим ржавым рельсам, будто ничего не случилось. Но для меня мир сдвинулся с оси на несколько фатальных градусов.

Я подошел к зеркалу в ванной. Начался мой ежедневный ритуал, который теперь казался актом высокого искусства — искусством маскировки. Гель для умывания с ароматом кедра, тоник, дорогой крем от «Biotherm». Я втирал их в кожу с фанатичным усердием, всматриваясь в поры. Я искал признаки... чего? Злодейства? Каина? Но из зеркала на меня по-прежнему смотрел Ян Карелин, секс-символ местного масштаба. Кожа была гладкой, взгляд — холодным и ясным. Только глубокая складка между бровей, залегшая за одну ночь, выдавала внутреннее напряжение.

— Ты всё тот же, Ян, — прошептал я своему отражению, и голос мой прозвучал на удивление твердо. — Ты просто решил проблему. Эффективно. Радикально. Как и подобает лидеру.

Я почистил зубы, стараясь не думать о том, что эти же губы вчера чувствовали вкус железа. Каждое движение было выверенным. Я не мог позволить себе дрожать. Болото любит тех, кто суетится.

Кухня встретила меня стерильным блеском нержавейки и ароматом зерен арабики. Кофемашина зашумела, наполняя чашку «черной кровью» бодрости. Я взял телефон. Руки слегка подрагивали, когда я открывал местный паблик «Подслушано Ухта». Лента пестрела обычным городским шумом: «Кто потерял ключи на Зерюнова?», «Опять воду отключили в четвертом микрорайоне», «Продам зимнюю резину...».

Ничего. Тишина.

Я почувствовал дикий, почти животный прилив эйфории. Может, его еще не нашли? Или нашли, но решили, что это обычная пьяная драка, коих на Комсомольской по три штуки на неделю? Там контингент соответствующий: бывшие зэки, вахтовики, опустившиеся работяги. Никто не станет поднимать шум из-за одного трупа в сугробе за мусорными баками. Для полиции это просто статистика, очередное «глухое» дело в папке с надписью «бытовуха».