Семен Липкин – Рожденный из камня (страница 23)

Речь Бадына одобрил глава нартских пиров и бесед Назрей Длиннобородый. Но тут встал с места Пануко. Его багровые щеки раздувала спесь. Он сказал:

— Мало ли в мире худородных и чернокостных? Если мы будем приглашать на Хасу нартов всех, кого произвели на свет пришлые женщины, неизвестно как и откуда забредшие в Страну Нартов, то не хватит места на Хасе людям родовитым и знатным.

Сел Пануко, поднялся Гиляхсыртан. С его тонких губ, словно капли яда, потекли такие слова:

— Кто из вас, братья-нарты, видел Сосруко в бою — в пешем или в конном? Кто боролся с ним? Кто изведал силу его меча? Никто! Может быть, Бадыну померещилось, что Сосруко рассек Меч-ворота? Или, может быть, вы скажете, что сын Фука пал от меча сына Сатаней? Он упал в пропасть, ибо его сбросил туда его собственный конь. Нет подвигов у Сосруко! Неужели среди славных воинов мы дадим место этому сосунку?

Как ни был грузен Пшая, но и он поднялся, чтобы блеснуть и удивить умом:

— На Хасе нартов достоин быть только тот, кто познал просторы мира, кто рассек мечом горные скалы, кто прошел моря и сушу. А Сосруко и через овражек не перейдет, он еще дитя малое!

— Умен Пшая, верно говорит: не перейдет Сосруко даже через овражек, нельзя ему позволить восседать среди нартов! — крикнул кознелюбивый Сырдон, как бы забыв, что Сосруко прошел там, куда побоялись двинуться самые смелые нарты, что Сосруко вернул Стране Нартов семена благодатного проса.

А болтун Гутсакья добавил, радуясь, как все пустословы, звукам собственного голоса:

— Мы закалили наши тела в битвах — а Сосруко? Мы пролили реки вражеской крови — а Сосруко? Мы угнали многочисленные стада у чинтов — а Сосруко? А Сосруко — дитя малое, рано ему восседать на Хасе нартов.

Понимали пятеро завистников: теперь, когда Сосруко вернул Стране Нартов семена благодатного проса, возвеличится имя юного богатыря, а их имена развеются как прах. Сама ненависть говорила устами этих пятерых!

Слушал их глава пиров нартских Назрей Длиннобородый и с укором смотрел на завистников и зложелателей. Слушали их и другие нарты, и гул неодобрения, подобно гулу горной реки весною, прокатился по дому Алиджа. Слушал Урызмаг, но нельзя было понять, дошли ли до его старческого слуха поношения пятерых. Да и негоже ему было поднимать голос за собственного сына. Но поднял свой голос Бадын:

— Стыдитесь, пятеро злобных смутьянов! Ваши слова — ложь! Кто сказал, что Сосруко не изведал просторы мира, если он пересек семь горных цепей, переплыл три малых моря и семь морей великих? Вы-то сами сделали это? Сосруко не богат годами, но богат отвагой, он и выглядит богатырем, а вы-то богатыри? Все ваши слова — клевета и навет, кроме одного: не пролил еще Сосруко вражеской крови. Но сын Сатаней совершил подвиг добра без кровопролития, и хотя сын Фука погиб не от его меча, он погиб потому, что Сосруко явил ум и бесстрашие. Сосруко сделал то, чего не сумели сделать мы, зрелые мужи. А если вы говорите, что Сосруко — худородный да чернокостный, то разве мы, как чинты, делим людей на господ и слуг, разве каждый нарт не равен другому нарту?

Правильные слова говорил Бадын: равны были нарты между собою, равны, да не одинаковы. Тот выделялся отвагой, другой — выносливостью, третий ловко плясал, четвертый был умен и прозорлив, а Сосруко обладал всеми этими достоинствами, потому-то завидовали ему пятеро злоедушных, ибо сами они во всем уступали Сосруко…

Назрей Длиннобородый предложил:

— Позовем Сосруко, поглядим — мужчина ли он, достоин ли восседать на Хасе нартов. Кто пойдет за ним?

— Я пойду за ним, — обрадовался Гутсакья, обрадовался тому, что еще раз раскроет рот, но теперь уже не для пустой болтовни, а для зова-приглашения.

Вот и пришел он в дом Сатаней. Златокудрая умница кроила новую черкеску сыну, поистрепавшуюся в пути, а булатнотелый сын ее отдыхал на постели. Увидев гостя, Сосруко встал. Гутсакья поздоровался, как велит обычай, и произнес:

— Хотят нарты позвать Сосруко на Хасу, заслужил он этой чести своим подвигом, да четверо возражают. Гиляхсыртан говорит, что Сосруко еще из пеленок не вышел; Пшая говорит, что Сосруко еще не мужчина; Сырдон — противник худородных и чернокостных; Пануко напоминает, что еще ни разу не пролил Рожденный из камня вражеской крови. Но мы, досточтимые нарты, и я среди них, клянусь пирами нартскими, решили так: пусть придет Сосруко в дом Алиджа, пусть докажет, что он достоин звания нарта. Как поступишь, Сосруко?

Сосруко молча вышел на двор. Следом за ним — Сатаней и Гутсакья. Сосруко дал коню две меры кремня, чтобы Тхожей сил набрался. Огнецветный конь грыз кремень, и от его губ отлетали искры. А Сосруко обнажил меч, проверил его остроту: размахнулся и ударил огромный камень — нет горского двора без камня! — и рассек камень пополам. Да еще сказал при этом:

— Ты видишь, Гутсакья, мой меч, сработанный из косы бога плодородия, как бы сам выскакивает из ножен, чует врага на расстоянии. Запомни и расскажи об этом кому следует.

Проверил Сосруко и крепость своего сердца: он ударился оземь булатной грудью — и примял тело земли. Сатаней, любуясь своим сыном, благословила его:

— Поезжай на Хасу, докажи, сын мой милый, братьям-нартам, что не напрасно закалил тебя Девет, что ты, Рожденный из камня, достоин песни! Да сияют дни твои, да повсюду прославляет человек твои дела, пусть песня о твоей отваге и благородстве опережает тебя в пути. Поезжай, мальчик мой, на Хасу, вернись ко мне мужчиной!

Сосруко поблагодарил мать за напутственное слово, сел на коня, отправился на Хасу. Заторопился туда пешим ходом и Гутсакья. А Сатаней, оставшись дома, склонилась над черкеской, которую кроила для сына, и стала гадать по ножницам. Лезвия сходились и расходились, а мать по звуку сдвигаемых колец пыталась выведать у судьбы, что будет с ее ненаглядным сыном на Хасе нартов.

К дому Алиджа между тем приблизился верховой. Загремел гром, затряслась долина, и нарты испугались:

— Что за гром загремел? Почему долина затряслась? Кто этот всадник? Кто осмелился нарушить покой и веселое пиршество нартов?

Когда Сосруко спешился, привязал коня к коновязи, вступил в дом и почтительно всем поклонился, нарты успокоились, и долина успокоилась вместе с ними. Назрен Длиннобородый ласково посмотрел на Сосруко и сказал:

— Почему ты насупил чело, Сосруко? Мы ждали тебя. Сними доспехи, потолкуй с нартами. Спляши на Хасе — покажи свою стать. Поиграй колесом — покажи свое проворство. Вступи в борьбу с именитыми богатырями — покажи свою мощь, дитя мое.

Такими словами приветствовал глава нартских пиров и бесед Рожденного из камня, и нарты встали с места в честь того, кто вернул их земле благодатные семена проса, кто уничтожил, на радость людям и полям, бога бескормицы и недорода. Пануко, тая́ злобу, подошел к юному богатырю с большим рогом-хмельной браги и сказал:

— Выпей, если ты достоин рога нартов!

Сосруко поднял рог, провозгласил здравицу — никогда еще не слыхали нарты подобных слов:

— Я пью за то, чтобы все люди, какие есть на земле, стали богатырями-нартами. Я пью за то, чтобы ни один человек никогда не проливал крови другого человека. Я пью за то, чтобы каждый человек был равен другому человеку!

— Что же, выходит, что нарт даже чинту равен? Что даже чинтскую кровь проливать не надо? — спросил вернувшийся в это время в дом Алиджа болтун Гутсакья. — Эй, Сосруко, поверь мне, мальчик, еще нет в тебе нартского ума, не то что для битвы — ты еще для хорошей здравицы не созрел!

Гутсакья, довольный собой, посмотрел на братьев-нартов — он ждал их одобрения, но как бы не слышали нарты болтовни Гутсакьи. Не снизошел до ответа пустослову и Сосруко. Не моргнув глазом, он осушил большой рог с хмельной брагой. Тогда Гиляхсыртан преподнес ему второй рог, еще больше первого. Из уст двоедушного нарта потекли такие слова:

— Говорят, Сосруко, что у тебя два отца: один отец — Урызмаг, сидящий здесь, между нами, другой отец — камень, валявшийся возле горной речки. А раз ты отпрыск двух отцов, то осуши два рога.

Сосруко и глазом не моргнул, осушил второй рог. Но тут же подошел к нему грузный Пшая с третьим рогом, и был третий рог еще больше второго.

— Есть такой обычай, — с кичливым превосходством сказал грузный Пшая. — Кто впервые вступает в бой, должен победить трех противников, чтобы заслужить звание нарта. Пир, конечно, не сражение, не хотим тебе, мальчуган, задавать трудную задачу, многого от тебя не требуем: осуши три рога, раз уж ты пожелал восседать на Хасе нартов!

Так сказав, обвел Пшая всех богатырей довольным взглядом, как бы вызывая их на то, чтобы они восхитились его умом. Но глава пира, Назрей Длиннобородый, не принял его слов:

— Сосруко осушил два больших рога, и хватит. Третий рог считаю лишним. Сердце и кости юного нарта еще не окрепли. Хмель его осилит, свалит с ног. Образумьтесь, воины!

Сосруко, хотя и понимал притворство и лицемерие злоедушных, помнил и другое: если не осушит он третий рог, то потеряет уважение старших нартов, прослывет робким, слабым. Таковы люди: забудут нарты, что уничтожил Сосруко владыку бескормицы и недорода, а вот что он отказался от третьего рога, не забудут никогда! И Сосруко осушил третий рог. Запылала, запела, заиграла в нем душа. Он вскочил на круглый столик и пустился в пляс. А попробуйте плясать, когда столик под ногами маленький, а сам-то он на трех ногах, а на столике яства и посуда!