Семен Липкин – Рожденный из камня (страница 25)

Сосруко любил своего отца, которого он узнал не так, как все дети, не в ту пору, когда качался в люльке, а поздно, когда уже владел мечом и конем. Чувствовал Сосруко, что разум не мог родить такой безрассудный обычай, такой бесчеловечный — сбрасывать стариков в пропасть. «Я и с чужим мне человеком не вправе так поступать, — думал, негодовал, мучился Сосруко, — так неужели я должен собственными руками столкнуть в пропасть родного отца, и только потому, что он обессилел под бременем годов?»

Но хорошо знал Сосруко, что нарушение обычая — позор, а позор для нарта — страшнее смерти. Печаль поселилась в душе Сосруко, и если бы нарты не ценили превыше всего Мать — начало живущего, рассердился бы Сосруко на Сатаней, которая не старилась от движения лет и по-прежнему сверкала юной прелестью. Но не только красавицей была Сатаней — была она и предвещательницей, и утешила она булатнотелого, ненаглядного сына:

— Не тоскуй, единственный мой, пришло горе — придет за ним и радость!

Сосруко не принял утешных слов матери. Он сплел из хвороста корзину, посадил в нее отца и поднял его на вершину Горы Старости. Там он приделал к корзине два огромных каменных колеса и сказал:

— Отправляю тебя, отец, на гибель. Не меня вини, а плохой нартский обычай. Прощай!

Дряхлолетний Урызмаг не произнес в ответ ни единого слова, и от этого предсмертного молчания стало еще тяжелее горе Сосруко. Он толкнул корзину, и она покатилась дорогой смерти. Все ближе и ближе она опускалась на своих каменных колесах к пропасти, все чаще и чаще билось в булатной груди сердце Сосруко.

У самого края пропасти корзина внезапно остановилась, зацепившись за пень. Ветер стал раскачивать ее над бездной. Белая борода Урызмага развевалась на ветру. Старик не выдержал, рассмеялся, и предсмертный смех отца испугал Сосруко еще больше, чем предсмертное молчание. Крикнул Сосруко с вершины горы:

— Отец, чему ты смеешься?

Урызмаг ответил, не переставая смеяться:

— Я подумал, что, когда ты одряхлеешь и твой сын сбросит тебя с Горы Старости, твоя корзина тоже зацепится, быть может, за этот самый пень. Разве это не смешно?

Простодушный смех отца, приговоренного к смерти, ранил Сосруко в самое сердце. Он спустился по уступам скал к отцу и сказал:

— Пусть нарты делают со мною что хотят, но я не отправлю тебя по дороге смерти!

— Если желаешь знать правду, сынок, — ответил, сидя в плетеной корзине, старик, — то я не очень большой охотник болтаться без дела в Стране Мертвых. Разумеется, верно то, что бесполезная жизнь хуже смерти. Но разве я уже не в силах принести людям пользу? Я не могу воевать, не могу пахать землю, не могу пасти стадо, не могу стрелять дичь, но я могу думать!

Сосруко вытащил отца из корзины, столкнул корзину в пропасть и под грохот ее каменных колес поднял отца на руки и отнес его в горную пещеру, сокрытую от людских глаз густым лесом. Положив отца на травяное ложе, он сказал Урызмагу:

— Отец, здесь и живи, живи тайно, чтобы никто не узнал о тебе, иначе нарты разгневаются на меня за нарушение обычая, обрекут на позор. А я каждую неделю буду приносить тебе пищу.

Так шло время. Урызмаг жил тайно в пещере, занимался тем, что думал, дремал, слушал пение лесных пташек. Сосруко приносил ему каждую неделю пищу, приготовленную умелыми руками златокудрой Сатаней.

Вы, слушающие нашу повесть, понимаете ли, что это значит — жить в одиночестве, жить тайно и думать? А понятно ли вам горе сына? Приходилось ли вам прятать отца в пещере и, чтобы никто не видел, приносить ему пищу? Выпадала ли вам на долю страшная участь — отправлять родного отца по дороге смерти? Много ли вы знаете о человеческих горестях? А что вам известно о радостях человеческих?

Были, были радости у нартов, и одна из радостей именовалась золотым яблоком. Удивительная яблоня росла в нартском саду. Весной она белела, как будто мать-земля, дородная кормилица, облила ее своим грудным молоком, а летом одно только яблоко созревало каждый день на дереве, и было это яблоко золотым. Да не в золоте было дело, а в том, что необыкновенное яблоко исцеляло людей от всякой болезни и залечивало любые раны.

Но вот стряслась беда: каждый день созревало на ветви яблоко, зрело весь день, а ночью кто-то его похищал. Утром созревало новое яблоко, но и оно исчезало ночью. Нарты поочередно стерегли яблоню, а вора поймать не удавалось. И вора нет, и яблока нет!

А надо сказать, что не просто было вору забраться в нартский сад, ибо сад был огорожен оградой из оленьих рогов, и так высока была ограда, что не всякая птица могла перелететь через нее.

Сосруко приносил отцу в пещеру не только пищу, приносил ему каждую неделю и всякие новости, чтобы знал старик, что творится в Стране Нартов. Рассказал Сосруко и о пропаже золотых целительных яблок. Урызмаг выслушал рассказ, подумал, сказал сыну:

— Я знаю, как помочь нартам, как спасти золотые яблоки. Пусть тот, кто стережет дерево, метнет из лука стрелу в голубку, которая перелетит через ограду, а когда он ранит птицу и та улетит, пусть он сперва соберет в платок капли запекшейся крови, а потом пойдет по кровавому следу. Пусть он отыщет ту, которую ранил, пусть приведет ее в Страну Нартов. Тогда перестанут пропадать золотые яблоки.

Сосруко, придя на Хасу нартов, спросил у главы пиров и бесед, у Назрена Длиннобородого:

— Кому сегодня черед стеречь яблоню?

— Юноша Ахса́ртаг будет сегодня сторожить в нартском саду, — ответил, тяжело вздыхая, Назрей Длиннобородый. — Да что толку в стороже, все равно не убережет он яблоко.

— Я помогу советом, — сказал Сосруко и повторил слова Урызмага, выдав их за свои собственные: не мог же он признаться нартам, что нарушил обычай, что не сбросил Урызмага в пропасть в плетеной корзине!

Решили нарты поступить, как посоветовал Сосруко. И вот, едва забелело утро, увидел юноша Ахсартаг, стороживший сад, что поверх оленьих рогов ограды пролетела голубка, опустилась на ветви яблони, и целительное яблоко засверкало золотым невиданным сверканием. Не успела голубка клюнуть яблоко, как Ахсартаг пустил из лука стрелу, и стрела ранила голубку в шею. Птица улетела, роняя алые капли крови. По земле протянулся кровавый след.

Ахсартаг, как советовал Рожденный из камня, бережно собрал капли запекшейся крови в шелковый платок, спрятал платок за ноговицу и пошел по алому следу. Дорога привела юношу к берегу моря. Ахсартаг заткнул полы черкески за пояс и опустился на морское дно. А на дне моря был подводный мир, было как на земле: зеленели луга, поднимались горы, волновались долинные травы, только над головой было не лазурное небо, а лазурное море.

Долго шел молодой нарт по подводной тверди и увидел дворец, чьи стены были из чистого жемчуга. Вошел он во дворец, а там пол из голубого хрусталя, с потолка светит утренняя звезда. На сиденье из редкостных самоцветов восседал в глубоком унынии величавый старик с бородою такого же цвета, как и хрустальный пол. То был Донбетты́р, царь морей и всех соленых вод.

— Да будет счастье в твоем жемчужном дворце, — приветствовал Ахсартаг морского царя.

— Не может быть мой дворец счастливым, — ответил владыка морей.

— Неужели не только на суше, но и в море есть страдание? — от всей души удивился нартский юноша. — Я слыхал, что случается горевать земным князьям. Неужели и властелин морей знаком с горем?

— Горе у меня, — сказал Донбеттыр. — Единственная дочь моя Ахуми́да повадилась, на свою беду, в сад нартов. Там каждый день созревало на дереве золотое яблоко. Моя дочь, преобразившись в голубку, прилетала по ночам в сад и похищала яблоко: пришлось оно ей по вкусу. Не раз я говорил ей: «Нарты не терпят воровства, а яблоко это им нужно, оно исцеляет от ран, и сурово накажут вора горские богатыри. Не летай за яблоками!» Но Ахумида не хотела слушать меня, и судьба ее наказала: сторож-нарт ранил стрелой мою дочь.

— Неужели рана так тяжела, что нет средства исцелить морскую царевну? — спросил Ахсартаг.

— Исцелило бы ее золотое яблоко, — сказал Донбеттыр, — да не успела Ахумида его похитить. Есть и другое средство. Если собрать капли крови, которые уронила раненая Ахумида на землю нартов, и наложить эти капли на ее рану, то дочь моя будет спасена. Я вижу, ты не здешний житель, ты обитаешь на суше. Не могу понять, как ты нашел дорогу в мой подводный дворец, но могу понять, что нет у тебя капель запекшейся крови моей несчастной Ахумиды.

— Как наградишь ты, владыка морей, того, кто исцелит твою дочь?

— Я выдам Ахумиду замуж за ее спасителя, — обещал Донбеттыр.

— Тогда позволь мне переступить порог ее покоя, — сказал Ахсартаг. — Я исцелю Ахумиду.

Печальное лицо властелина морей и всех соленых вод засветилось свечением надежды. Он позволил нарту перешагнуть порог того покоя, где лежала морская царевна. Обомлел Ахсартаг, когда увидел Ахумиду: как волны морские, ниспадал с ложа красавицы поток ее волос, звезды смеялись на ее щеках, луны сияли на ее груди, рана алела на шее.

Ахсартаг достал из-за ноговицы шелковый платок, развернул его и наложил на рану Ахумиды запекшиеся капли ее крови, и зажила рана, даже следа от нее не осталось на белоснежной шее. Исцелилась морская царевна, стала в семь раз краше прежнего. В тот же день в подводном дворце сыграли свадьбу. Ну и плясал же Ахсартаг на хрустальном полу, ну и восхитил же он подводных жителей буйной горской пляской!