Семен Липкин – Манас великодушный (страница 46)

«Этот благочестивый старик говорит правду», — решил Кыргын и направил Шийкучу к Аджибаю, который ведал хозяйством киргизов, ибо не было теперь нужды в его деле посла.

Тонкоязыкому повару удалось обмануть сладкоязыкого посла.

«Манас готовится к пиру в честь рождения Семетея. Нам нужен такой повар, который удивит и восхитит чужеземных гостей».

Так подумав, Аджибай сказал:

— Назначаю тебя Главным Поваром дворца.

Стал Шийкучу готовить яства на тысячу различных вкусов, и так как он пробовал их на виду у киргизов, то все уверились в его честности и хвалили его искусство. Никто не знал, что связан был Шийкучу тайным сговором с Конурбаем.

Между тем Конурбай кружился третью неделю у городских ворот. Через неделю должен был наступить роковой срок, предсказанный в «Книге Смен», а от Шийкучу не было вестей. От злости Конурбай крошил свои зубы величиною с дверь, от злости плакал он, ибо в этом огромном великане душа была мелкая, хотя и храбрая. Он объехал все ворота города и увидел, что киргизская стража прочнее камня городской стены, что птица не пролетит, минуя караульщиков, призрак не пройдет без их ведома.

С утра до ночи кружился Конурбай на своем длиннохребетном Алкаре у городских ворот, боясь приблизиться к страже. Отчаяние овладело им. Он подумал:

«Я не понял киргизов. У них голоса, от которых дрожит земля. У них очи, от которых удирает враг. Прибыль для них — ничто, их нельзя подкупить. Думал я стать вершиной Китая, а превратился в овраг в глухой пустыне. Зло растет, уничтожая добро. Чтобы ствол жизни моей вырос, нужна смерть Манаса!»

Конурбай достал из-за кушака бурхана, маленького шестирукого бронзового идола Будды, поставил его перед собой на седле и взмолился к нему:

— Помоги мне, бурхан! Поддержи меня, если я слаб, научи, если я глуп!

Долго еще Конурбай клялся, рыдал, просил и требовал, долго еще кружился у ворот, пока вечер не сошел на землю.

Вдруг увидел он, что из ворот вышел маленький человек, чья спина была согнута силой старости. Это был соглядатай, Главный Повар. Он отошел от ворот на расстояние длиною в аркан и стал собирать какие-то травы. Собрав их, он вернулся в город.

«Неужели Шийкучу вышел только для того, чтобы нарвать траву, нужную для вкуса Манасовой пищи?» — подумал Конурбай и решил подползти к тому месту, на котором недавно топтался Шийкучу, ища благоуханные листья.

Конурбай спешился, привязал коня к дереву и пополз, прячась в траве. Руки его мучили траву, терзали мокрую от ночной росы землю, пока не нащупали нечто мягкое: то была лепешка. Конурбай отломил ее. Тесто было внутри еще теплым, а в нем таилась бумага — письмо соглядатая.

Конурбай отполз назад, вскочил на коня и поскакал в сторону заброшенных рудников. Однако не вошел он в рудники, ибо хотел остаться наедине с бумагой. Он спешился, высек из камней огонь, зажег трубку, с урчаньем затянулся табаком, собрал хворост, зажег костер и при свете костра стал читать послание Шийкучу. Вот что писал соглядатай:

«Три недели следил я за киргизами и их вождем. Скажу тебе правду: Манас непобедим в открытой борьбе. Эти слова прочти дважды: если б Манас не был киргизом, то я хотел бы, чтобы он был сыном дома Чингиза, ибо мудрость его велика, а сила чудесна. Теперь, когда на престоле Китая восседает Алмамбет, друг Манаса, возросла стократно сила Манаса. Вражда к дому Чингиза сделала эту силу кипучей, а дружба с Китаем даст ей бессмертие. Манас рожден для побед. Его сорок львов — ужас врага. Я думаю, что каждый из них сильнее тебя. Эти слова прочти дважды: Манаса можно победить только хитростью. У него нет недостатков, но я узнал его слабость.

Вот она. Манас любит просыпаться рано, когда войско еще спит. Босой, в одном халате, не опоясанный мечом, не прикрытый сталью, каждое утро стоит он, задумавшись, над ключевой водой. О чем он думает? Не знаю, ибо душа его равна вселенной, а может быть, шире ее. Знаю другое: так он погружен в свои думы, что не заметит тебя в это время, хоть стань спереди, хоть сбоку, хоть позади него. Так стоит Манас, слушая голос воды, пока призыв к молитве не выведет его из этой задумчивости. Если даже заговоришь ты с ним, не ответит он тебе, не замечая тебя. Вот в такое мгновение Манаса можно убить».

Письмо Шийкучу придало Конурбаю мужества и надежды. Его душа была мелкой, но жажда величия — глубокой, а ненависть к Манасу — обширной. Он посмотрел на свою секиру, на ее острую сталь, пропитанную страшным ядом, и сказал:

— Я убью Манаса.

На рассвете того дня, в который кончался шестимесячный срок сидения Манаса в Железной Столице, к западным воротам приближался на лысом осле странный человек. Был он одет в рубище, в голых руках его был посох святого паломника. Он раздирал свое лицо ногтями, крича о грешниках в аду; он плакал, восхваляя блаженство рая, и голос его был громкий и резкий.

Кыргын, начальник стражи, подумал:

«Видимо, святой дервиш^[12] прибыл из Мекки. Пусть юродивый утешит душу Манаса!»

Проклиная ад, восхваляя рай, юродивый проник в дворцовый сад. Если бы знал Кыргын, что этот дервиш — сам Конурбай, с помощью колдовства перевоплотившийся в юродивого!

В то утро охранять Манаса вышел черед Аджибаю. Забыл Аджибай, что киргизы — на чужой стороне, забыл этот сладкоречивый, что киргизы подобны деревьям в пылающем лесу, и заснул на своем коне, ибо утро было свежим. Согнулся он окаменело в седле, увлекся сонным мечтанием под мерный плеск прозрачного ключа, на берегу которого пребывал Манас.

Юродивый притаился за чинарой, прикрывавшей своей листвой ключевую воду. Он увидел Манаса. Осиянный внутренним светом, киргизский лев стоял в глубокой задумчивости, слушая голос воды, голос вечности. О чем думал он? О земле своих предков? О своем народе? О своей жене? О своем сыне?

— Семет… — прошептали его губы, но имя его сына оборвалось: его шея почувствовала удар секиры.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀

⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Он оглянулся: какой-то дервиш, размахивая посохом паломника, удирал от него на лысом осле. Глаза Манаса закрылись. Яд разлился по его телу.

Так было с Манасом, когда к западным воротам Железной Столицы приближался шумный караван, растянувшийся на расстояние полета стрелы. Богатые вьюки весело колыхались на двугорбых верблюдах, а в этих вьюках скрытно блестели золото, жемчуга и шелк. Впереди каравана ехал на гнедом скакуне богатырь, один из исполинов этого мира, и видно было, что конь его, созданный из бури, с неохотой избрал медленную езду. А езда была медленной потому, что рядом с богатырем, на белом коне, сидела женщина, которая собиралась подарить миру младенца, и ей нельзя было скакать быстро. Этими всадниками были молодой хан ханов Китая Алмамбет Золотокосый и его жена Бурулча. Они прибыли в сопровождении свиты на пир в честь рождения Семетея и привезли с собой подарки, достойные сына Манаса.

Когда караван приблизился к воротам, навстречу ему выскочил какой-то дервиш. Он размахивал посохом и выкрикивал слова молитвы. Рядом с ним скакал старый человек в одежде повара.

«Что это за люди? Один из них похож на проклятого Шийкучу!»

Так подумав, Алмамбет крикнул этим двум:

— Остановитесь!

Но дервиш и старик, услыхав Алмамбета, поторопили своих коней. Алмамбет метнул копье. Оно попало в сердце Шийкучу, в сердце, которое досталось ему от змеи. Шийкучу мертвым свалился с коня. Его спутник, даже не обернувшись, продолжал свое бегство. Алмамбет прицелился в него из лука, но стрела не успела отделиться от тетивы: к Алмамбету подскакал Кыргын. Его обожженное солнцем лицо было смутно, как осенняя земля. По морщинам текли слезы. Он сказал:

— Солнце наше погасло. Манас убит.

Стрела вместе с луком выпала из рук Ал мам бета. Еще не веря словам Кыргына, он помчался во дворец. Караван последовал за ним.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Последняя битва

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Мать ребенку жизнь дает — Жизнь отдаст он за народ. Взглянет он в глаза стреле, Ляжет он в сырой земле.

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

Там, где чинары соединили свои прохладные листья, где мерным голосом вечности говорила с землей ключевая вода, там на широком алмазном престоле возлежал Манас. Его окружали сорок львов, сорок его бранных товарищей. Тысячи воинов, объятые ужасом и горем, теснились в чинаровом саду. Все молчали. Один только человек плакал громко: это был Аджибай. Он плакал потому, что чувствовал себя виновным, ибо не сумел уберечь киргизского льва.

Воины расступились, чтобы дать дорогу Алмамбету. Китайский богатырь увидел Кошоя, и Бакая, и Чубака, и Сыргака, прискакавшего сюда вместе со своей женой Бирмискаль, и Кокчо, и плачущего Аджибая, и Бокмуруна, сына Кокетея, и Миндибая, и всех сорок львов — и в его ожесточенной страданием душе родились слова:

— Все они живы, а Манас мертв…

— Манас мертв! — сказал Бакай, глава похода.

И, услышав из уст Бакая эти слова, рожденные в его душе, Алмамбет ожесточился еще больше и крикнул:

— Разве Манас не был героем? Разве герой умирает, не сказав слов мудрости? Кто из вас слышал последние слова Манаса?

Воины опустили головы: никто из них не слышал последних слов мудрости киргизского льва.

Алмамбет спешился и припал чутким ухом к груди Манаса. Сердце льва, хотя и слабо, еще билось, как родник, вода которого иссякает.

Алмамбет достал из кожаной сумки целебное снадобье и смазал им рану Манаса. Манас открыл глаза и взглянул на своих воинов. Глазами он приказал им приблизиться к себе и вопросил: