Семен Липкин – Манас великодушный (страница 48)
Каныкей проснулась в ужасе. Этот сон заставил ее сердце содрогнуться. Она бросилась к люльке Семетея. Ребенок лежал на спине, глаза его были открыты. Каныкей выбежала из юрты. Мирное сверкание ночи озаряло долину Таласа. Великим снеговым хребтом уходили на восток Небесные Горы. Не было слышно ни людской молвы, ни звериной, ни травяной. Только река металась в каменной колыбели, металась, и стонала, и гневалась. Свет ночи трепетал в пене ее волн. Это был вещий трепет. Он охватил душу Каныкей и ярко ее озарил. Она подумала:
«Горе мне! Упал тяжелорогий олень — убит храбрый Чубак! Свалилась чинара, сок жизни вытек из нее — нет больше на земле Алмамбета! Погасли звездные глаза льва, погасли, радуясь тому, что Семетей, не щурясь, глядел на их сияние, — это погасли звездные глаза Манаса, льва моего, мужа моего, царя моего!»
Каныкей собрала волосы в пучок, тепло закутала Семетея, взяла его на руки и стала подниматься по горной тропе. Река, бежавшая навстречу, уступала ей дорогу, ибо Каныкей была матерью народа.
От вечных снегов повеяло сильным дыханием рассвета. Небо побелело. Зажглась утренняя звезда. Каныкей села на вершине горы. Дитя сладко спало на ее руках, дыша горной свежестью. У ног ее шумела река, унося ветки ивы и блестящие круглые камни.
Каныкей вспомнила, как много лет назад, на далеком Алтае, она так же сидела на вершине горы, и река так же шумела, унося ветки ивы и круглые камни, а Каныкей в одежде нищенки смотрела на юг, ожидая своего льва. Но тогда, в одежде нищей, она была счастлива: она верила, что Манас жив, что не померк-ли его звездные глаза; ибо вожди не умирают, не исполнив своего предначертании. Вое думали, что Манас погиб, а она знала, что он жив, я это было ее счастьем. А теперь она мать народа, и все послушны ее канскому слову, и все преклоняются перед величием Манаса, и все, даже река, уступают ей дорогу, и одежда ее богата, но сердце ее знает, что Манаса нет в живых, ибо он исполнил предначертанное, и сердце ее завидует счастью той нищенки на Алтае.
Так было с Каныкей, когда киргизские воины возвращались к Небесным Горам из великого похода. Сильно поредели их ряды. Камень, собранный из песчинок, стал распадаться, ибо скончался великодушный собиратель. Воины забыли, что они единый народ, и вспомнили, что они из разных родов. Они разбредались в разные стороны, не дойдя до Таласа. Ушел со своим родом Эштек, ушел Музбурчак, ушел Кокчо, ушел Тоштюк, даже Бокмурун, сын Кокетея, ушел на ферганские пастбища.
Тогда Сыргак поклонился Кошою и Бакаю, мудрейшим из мудрых, и сказал:
— Благословите меня напутственным словом!
Старейшины были поражены. Седобородый Кошой заплакал, а Бакай, глава похода, воскликнул с гневом:
— Где твоя честь, где твое мужество? Ты, который был гордостью Манаса, его любовью и отрадой в дни величия дома киргизов, покидаешь этот бедный дом в годину горя? Стыдись, богатырь, если твое сердце еще способно раскаиваться!
Но и Сыргак воскликнул с гневом:
— Послушай, старик, разве могу я вернуться в Талас, когда Алмамбет мертв, когда Чубак мертв, когда Манас мертв? Ты говоришь мне: «Стыдись!> Разве то, что я жив, не стыд для меня? Как я взгляну в глаза народу? Как я взгляну в глаза Каныкей? Ненависть и презрение живут в моем сердце. Я ненавижу вражескую стрелу, пощадившую меня. Я презираю себя, оставшегося в живых. Разве справедливо, чтобы красавица моя Бирмискаль прибыла с мужем, когда Каныкей, и Бурулча, и Аруке, жена Чубака, стали вдовами? Благословите меня, старейшины! Я стану странником на земле. Я буду странствовать, пока ребенок Семетей не станет мужем и не позовет меня богатырским зовом. Тогда я вернусь.
Старейшины благословили Сыргака, и он простился со своей юной женой и поскакал неизвестно куда на коне Чубака, ибо своего вороного коня рассек он вместе с Незкарой, и вскоре из глаз исчезли и конь и всадник, и теперь уже вдова Бурулча утешала рыдающую Бирмискаль.
Бакай тихо сказал Кошою:
— Скоро мы прибудем в Талас. Там остались родичи Манаса. Кто знает, не враждебны ли они ему, как были враждебны Кокчокез и десять буянов? Кто знает, не станут ли они обижать умницу Каныкей, когда дойдет до них слух о гибели Манаса? Отправив вестника с обманной, радостной вестью.
Кошой принял слова Бакая и сказал:
— Отправим певца Ирчи. Голос его сладок.
И вот Ирчи первым прибыл в Талас. Весть его была такой:
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
Народ, услышав счастливую весть, стал готовиться к встрече воинов. У предгорья были раскинуты юрты, а юрты Манаса, Алмамбета и Чубака были поставлены рядом. Хлопоты о пире взял на себя Джакып.
— Угощать должен один я, ибо Манас, победитель дома Чингиза, — мой сын, — говорил он всем, сияя гордостью, и все с ним соглашались и завидовали ему.
Одна лишь Каныкей не верила вести Ирчи. Она сидела, одинокая, на вершине горы и смотрела на восток, и Чиирда, престарелая мать Манаса, глядя на измученное лицо Каныкей, чуяла недоброе, и радость Джакыпа не стала ее радостью.
И вот заблагоухало мясо в казанах, забурлил в бурдюках кумыс, и люди, весело разговаривая, стали стекаться к месту пира, когда со стороны восхода солнца появились три столба пыли, поднятые тремя конями. Пыль рассеялась, и люди увидели, что эти кони мчатся, брезгая землей, и на них нет всадников.
«Что же колышется в их седлах?» — подумал Джакыи и не успел ответить самому себе, как могучие кони достигли предгорья.
Их узнали сразу: то были Светлосаврасый, Гнедой и Молниеносный. В их седлах качались драгоценные тела богатырей, и люди увидели: то были тела Манаса, Алмамбета и Чубака.
Раздался такой стон, такая страшная сила горя была в нем, что людям почудилось: это сама земля отцов застонала. Но стон был тихим, он вырвался из груди слабой женщины, и только страшная сила горя сделала его громким. Он вырвался, этот стон, из груди Каныкей, это стонала возлюбленная жена Манаса. А Чиирда не плакала. Она была матерью Манаса, и для нее душа ее сына ожила в Семетее. Сухими глазами смотрела она на богатырских коней, крепко прижимая к груди милого внука.
Пир победы стал поминальным пиром. Он проходил в молчании, без игрищ и скачек, ибо люди понимали, что не человека они хоронят, а свое упование. Чиирда, и Каныкей, и Бурулча, и Бирмискаль, и Аруке, жена Чубака, не были среди пирующих: они заботились о мертвых. Приказала Каныкей заколоть тридцать тысяч козлов и на их растопленном жире сбить прочные кирпичи. Из этих кирпичей воздвигнуты были три гробницы, и в них почили последним сном три героя — Манас, Алмамбет и Чубак. Искусный мастер родом из Бухары украсил внутренние стены гробниц изображениями киргизского льва и его сорока богатырей. Все восхищались умением мастера, великолепием красок и сходством, но певец Ирчи сказал:
— В этих изображениях есть сходство с нашими богатырями, но в них нет жизни. Только слово, правдивое и звонкое, может создать жизнь.
С юных лет воспевал Ирчи богатырские подвиги, и всегда его слово было правдивым. Лишь один раз он солгал: когда прибыл с обманкой, радостной вестью в Талас. И душа Ирчи мучилась, ибо нельзя певцу лгать. Решил он искупить свою вину перед словом, создателем жизни, и сказал в один из дней:
— Я буду петь о подвигах Манаса и его славных воинов.
Весть о желании певца распространилась по Небесным Горам. С далеких пастбищ, с низин и верховий, двинулись люди в Талас, чтобы послушать Ирчи. Приходили целые племена и роды вместе со своим скотом, и долина Таласа вскоре запестрела стадами и юртами. Ирчи сел на ковер, как раз напротив черных печальных глаз Каныкей и быстрых, как у кречета, глаз маленького Семетея, взял в руки звенящий комуз[13] закатал рукав левой руки повыше локтя, ударил правой рукой по всем трем струнам комуза и запел. Он запел о том, как некогда прибыл Джакып на Алтай, как родился у него сын Манас, чей меч и копье получили благословение духа киргизского народа, как сорок богатырей стали опорой и сердцем Манаса, как создал Манас камень из песчинок, народ — из рассеянных по земле родов, как пришел к нему Алмамбет Золотокосый, как Манас и Алмамбет повели богатырей на дом Чингиза, на Железную Столицу. Ирчи пел, а его звонкое слово творило жизнь, и людям казалось, что жив Манас, и Алмамбет, и Чубак, и все воины, отдавшие свои великие души во славу земли отцов, что находятся эти богатыри среди народа и вместе с живыми слушают вещее песнопение сильноголосого Ирчи.
День сменялся ночью, ущербная луна — круглой, а голос Ирчи не умолкал, ибо певец воздавал должное каждому воину Манаса, о каждом пел он с любовью, и то, о чем он пел, рассказано в этой книге. Но всякая книга кончается, а у песни нет конца. Несется песня, как река, по каменному руслу правды, неведомо где началась, неведомо где кончится. Ее истоки — среди целомудренных вершин гор, бежит она в скалах и знойных песках. Иногда кажется: иссякла песня-река, заглохла в дикой пустыне, замолкла, обмелела. Кажется: заросла она душной, тлеющей травой и едва-едва бьется, теряясь в песках. Но так только кажется. Сила земли поможет ей, ключи вольются в нее, благодатные ливни напоят ее влагой, не умрет река, не умрет песня и вновь потечет широко, и властно, и свободно. Была она песней о Манасе, а станет песней о других исполинах земли, и в другой книге будет рассказано то, о чем она пела, о чем звенят светлые воды песни-реки, могущественна стремясь по каменному руслу правды.