Семен Липкин – Манас великодушный (страница 35)

Тревога охватила киргизское войско. Начался ропот. Даже испытанные в битвах воины говорили:

— Тридцать дней и ночей мучаемся мы, не зная сна, не ведая отдыха, а все еще находимся на краю Китая. Где же пресловутые дворцы и многоярусные дома, и улицы, кишащие людьми, и сады, и храмы? Одну пустыню мы видим, одну пустыню, где никогда не спадает жара, где высохли реки, где кони тонут и задыхаются в песке, где камни в дырах, как черепа, где, кроме отзвука собственных наших голосов, не слыхать человеческой речи!

Ропот, как волна, добежал до слуха Манаса. Он спросил Алмамбета:

— Где люди сорока ханств? Где города сорока ханств?

Алмамбет с горечью усмехнулся:

— Говорил же я вам всем: не таков китайский народ, чтобы его было легко победить. Говорил, хотя вы не верили мне: китайская держава не такова, чтобы ее легко было завоевать. Настоящая китайская страна, обитель богатства и чудес, откроется нам после трехмесячного пути, а до тех пор мы будем идти окраинными владениями, непроходимыми горами, знойными пустынями, где нет ни городов, ни улиц, кишащих людьми, только сторожевые крепости встанут на нашей дороге. Ты вопрошаешь, хан Манас: «Где войска сорока ханств?» Вот мой ответ: не знаю, где войска, а знаю, что их отсутствие — одна из хитростей коварного Конурбая!

— Я выслушал твой ответ, богатырь, — сказал Манас. — А какова будет твоя мудрость?

Алмамбет, подумав, сказал:

— Семидневный путь лежит до крепости великанши Канышай, охранительницы границ сорокаханной державы. Нужно послать искусных разведчиков, чтобы они пробрались в ее крепость и выведали, каковы намерения вражеских войск.

Мудрость Алмамбета ободрила главу похода Бакая, слышавшего этот разговор. И так как перед воинами внезапно открылась река, чей берег порос хотя и не очень обильной, но сочной травой, Бакай приказал:

— Здесь будет привал.

Приказ был встречен с восторгом. Измученные воины верхом на измученных конях бросались в реку, и вода освежала и коня и всадника. На третий день привала кони начали жиреть, а воины — скучать. Заметив это, Бакай приказал ударить в барабан. Сразу стих человеческий шум, а вслед за ним стихло ржание лошадей. Бакай кликнул клич:

— Настало для одного из нас время сесть на коня: настало время для разведки. Здесь все прославленные богатыри, все родовитые ханы и беки. Кто же отправится в разведку?

Трижды повторил Бакай свой клич, но охотников не нашлось. Важные господа робко жались друг к другу. Бог с ними, с важными господами, ибо так уже заведено: чем родовитей, тем трусливей! Но почему же не принял клич Бакая ни один из сорока богатырей? Страшил их Китай, страшила эта колдовская, непонятная держава, и только самый юный из сорока львов не убоялся, подошел к Бакаю и сказал:

— Я отправлюсь в разведку!

Этим юным богатырем был Сыргак, не раз восхищавший киргизов своей отвагой. Он и сейчас обрадовал воинов, но Бакай покачал головой:

— Дитя мое, смелый Сыргак, ты молод и неопытен, ты не знаешь китайской речи. Решение твое безрассудно!

Опять оказалось войско в трудном положении, опять все стали думать вслух, указывая друг на друга, кого бы послать в разведку, пока не сказал свое слово Манас:

— Сыргак будет младшим разведчиком, а старшим — Алмамбет. Он вырос в Китае, он знает высоты и низины китайской земли, он вкусил сладость и горечь здешней жизни… Согласен ты, брат мой Алмамбет, идти в разведку?

Хотя Алмамбет был царевичем, а Сыргак — простым воином, не поглядел Алмамбет на свою знатность и на неродовитость Сыргака и сразу же принял слова Манаса. Было решено, что войско будет ждать возвращения разведчиков на берегу реки…

Пусть кони жиреют, а воины скучают, охладев к играм и забавам и желая битвы, а мы последуем за разведчиками.

Они поскакали на восток, по знойной степи и горным ущельям, и вскоре достигли места, в котором пересекалось девяносто путей, а река разделялась на девять потоков, с влажным шумом сливавшихся у подножия густых деревьев, обугленных грозой.

«Неужели все эти девяносто путей ведут в Железную Столицу?» — подумал Сыргак и вдруг услышал рев, не похожий ни на один звериный голос.

Сыргак оглянулся направо и увидел дракона: чудовище, извиваясь, ползло прямо к нему. В ужасе посмотрел Сыргак налево и увидел тигров, готовых, казалось, разорвать его. Тогда посмотрел Сыргак на Алмамбета и увидел, что лицо китайца спокойно. Подозрения вкрались в душу Сыргака:

«Алмамбет завлек меня сюда, чтобы погубить. Он предатель, но я опережу его подлый замысел!»

Так подумав, Сыргак, скакавший за Алмамбетом, внезапно приневолил своего вороного коня стать ногами на круп Гнедого. Алмамбет с удивлением обернулся, взглянул на Сыргака и понял все. Прежняя горечь вошла в его сердце. Ничего не сказав Сыргаку, он вынул мешочек со снадобьем и стал им бить по седлу, произнося заклинание на странном языке. Услыхав заклинание, дракон и тигры заметались в испуге и мгновенно скрылись. Пораженный чудом, Сыргак долго не мог опомниться. Ему стало стыдно своих подозрений.

«Оказывается, — подумал он, — Алмамбет действительно один из великих богатырей этого мира. Он действительно знает китайские волшебства. Он действительно царевич, а не наемный слуга, подосланный врагом. Он действительно опора киргизов. Я недостоин скакать следом за ним, если заподозрил его в дурных делах!»

И неожиданно для самого себя Сыргак сказал громко:

— Прости меня, богатырь Алмамбет! Будь мне старшим братом и другом!

Алмамбет отвечал:

— Я буду оберегать тебя, как старший брат. Предстоит нам, благородный Сыргак, трудное дело. Видишь вершину горы, кривую, как рог? Это вершина горы Ит-Олбес. До нее два дня пути. За ней ты увидишь острия зубцов, пронзающие небо. Это крепость великанши Канышай, повелительницы монголов. Нам нужно пробраться в крепость. Помни, Сыргак: хотя Канышай женщина и число ее лет не очень велико, она хитра, и победа над ней — богатырский подвиг. Приготовь же сердце свое к подвигу!

Сыргак увидел, что Алмамбет не сердится на него, и повеселел. Богатыри, довольные друг другом, помчались, как две стрелы, пущенные из одного лука, и через два дня достигли крепости великанши Канышай. Грозные часовые стояли на страже, а из крепости доносились песни, крики и веселая брань.

Алмамбет и Сыргак спрятались в небольшой луговине против крепости, на берегу ручейка, бежавшего из-под корней широкоствольного тополя. Всадники напились воды, удивляясь ее сладкому вкусу.

Вдруг из главных ворот крепости вышел человек, нагруженный тридцатью чаначами из козьих шкур. Правое ухо у него было длинное, как у осла. Он направлялся, этот Ослоухий, прямо к тополю, за которым притаились Алмамбет и Сыргак.

— Это водонос, — прошептал Алмамбет, — я слыхал о нем. Его зовут Ослоухий Силач. Сейчас ты увидишь, какова его сила. Помоги мне, Сыргак, с ним справиться!

Водонос тяжело сел на берег и стал погружать в ручей свои огромные козьи шкуры, бормоча:

— Теки, теки, сладкая вода, тебя жаждут чрева знатных и родовитых!

Наполнив до краев ручейковой водой все тридцать чаначей, Ослоухий встал, легко взвалил их на свои трехсаженные плечи и, напевая, двинулся в обратный путь. Неожиданно перед ним вырос Сыргак. Ослоухий, увидев киргизского воина, крикнул: «Ах ты, жадноглазый, тонкостанный!» — и бросил в него все свои тридцать чаначей сразу. Тридцать смертей сделали бы Сыргака своей жертвой, не будь он так ловок: он увернулся, упав на землю, и снова вырос перед Ослоухим, но уже с обнаженным мечом. Не успел Ослоухий вскрикнуть, как его голова оторвалась от плеч, залив кровью острие киргизского меча, упала в траву, и нельзя было понять по раскрытым губам, какое слово хотел крикнуть Ослоухий.

— Я не ошибся в тебе, Сыргак, — похвалил Алмамбет юного богатыря, — ты воистину силен и храбр. Постереги наших коней, пока я не вернусь из крепости великанши.

Алмамбет снял с убитого водоноса одежду, облачился в нее, взвалил на себя тридцать чаначей с водой и направился к главным воротам. Стража пропустила водоноса, и он увидел, что двор крепости битком набит людьми, занятыми пиром. Алмамбет вспомнил, что сейчас месяц Чаган, первый месяц весны, месяц праздников и веселий. Воины великанши Канышай, мужчины и женщины, веселились вторую неделю. Среди них уже давно не было трезвых.

Заметив Алмамбета, один из воинов крикнул:

— Га! Он вышел с ослиным ухом, а вернулся с человеческим!

Второй воин поправил его, с трудом ворочая заплетающимся языком:

— Это другой водонос, пьяная ты голова! Тот водонос был мужчина, а этот — женщина. Хмель отнял у тебя весь твой разум!

Но соседкой этих пьяниц была женщина-воин. Она воскликнула, провожая Алмамбета хмельными глазами:

— Оба вы пьяные дураки! Разве вы не видите, что этот водонос — красивый и статный джигит! Каким он вышел, таким и вернулся!

Между тем Алмамбет быстро и легко двигался по рядам пирующих, не чувствуя, казалось, тяжести тридцати чаначей. Речь его была острой, а лицо приятным, и гости, у которых горело во рту от выпитого арака^[10], охотно беседовали с молодым водоносом и пили его сладкую воду. Алмамбет в оба уха ловил их речи, и вот какие слова он услышал:

— Хороша вода у этого джигита!

— Говорят, в Таласе еще слаще!

— Скоро мы будем в Таласе!

— Какое там «скоро», если Конурбай до сих пор сидит в Железной Столице!