Семен Липкин – Манас великодушный (страница 34)
— Где же твой десятый воин, мой Урбю? Дай отчет о нем!
Урбю спокойно отвечал:
— Ты поручил мне обучать девятерых, с ними я и явился на твой зов. Больше девяти я не имел никогда. Если же ты из Китая прибыл на мою погибель, так вот я перед тобой стою.
Алмамбет крикнул:
— Ты мне друг, Урбю, но есть нечто более важное, чем дружба: приказ хана войска. Я дал тебе десять бойцов. Ложь не спасет твою нерадивость. Вот палачи: предаю, тебя в их руки.
Тут подбежали к Урбю шесть палачей. Воины необозримой трехсоттысячной рати потупили глаза, чтобы не видеть смерти всеми любимого и почитаемого Урбю. Не мог глядеть на него и Алмамбет, думая:
«Для того ли я спас тебя, беднягу, от смерти, когда впервые прибыл к Манасу, чтобы предать тебя позорной казни! Но что мне делать, лучший мой друг Урбю, если приказ хана войска важнее дружбы?»
Между тем к несчастному Урбю подошел уже мулла, чтобы проводить его в последний путь, уже приказал ученый мулла снять с преступника одежду, чтобы кровь не запятнала ее, уже над головой Урбю сверкнуло шесть топоров, как вдруг из войска вырвался богатырь Серек, прозванный Быстроумным.
— Эй, Алмамбет! — крикнул он. — Может быть, в десяток Урбю вошел хан Манас? Проверь-ка свои ученые списки!
Алмамбет, не зная, верить ли еще своему счастью и счастью Урбю, быстро заглянул в список. Серек был прав: в десятке Урбю значился Манас!
Узнав об этом, воины бросились к Урбю, обнимая и целуя его, а потом расхохотались так, что их смех потряс долины и горы. Оглушительный смех богатырского войска вырывал камни из земли, а когда расхохотался Манас, он, который так долго не понимал смеха смеющихся, когда расхохотался киргизский лев, начался в горах обвал, и дикие звери заметались в испуге в горных впадинах.
Успокоившись, Манас воскликнул:
— Будь ты проклят, Урбю! Ты не мог вспомнить о таком незначительном бойце, как я! Оказывается, я — тобою забытый человек! Мало тебя обезглавить — следовало б тебя за это четвертовать!
Так упрекал Манас богатыря Урбю, но все понимали, что слова Манаса шутливы, что повеселел киргизский вождь, узнав о невиновности Урбю, ибо казнь этого славного воина была бы горем для Манаса. И воины опять расхохотались, еще громче прежнего, и смех этот преобразил лицо таласской земли и замолк только тогда, когда воины увидели, что Алмамбет хочет говорить. И вот, подойдя к Манасу, Алмамбет молвил:
— Перемены в войске закончены. Киргизы теперь готовы к бою с самым грозным врагом. Пора мне стать простым воином, ибо нам теперь нужен не хан войска, а глава похода.
Манас принял слова Алмамбета и обратился к ханам:
— Изберите достойнейшего из вас главой похода.
Ханы испугались того, что выберут одного из них, и молчали. Если бы дело шло о войне с каким-нибудь киргизским родом или соседним племенем, то каждый из них боролся бы за честь сделаться главой похода. Но жестокий дом Чингиза, недавний властитель киргизов, но Китай, странный и неприступный, внушал ханам трепет. Заметив это, Манас сказал:
— Изберем главой похода седовласого Бакая. Он стар, но лоб его без морщин, а щеки без дряблости. Бакай — советчик мой в трудном деле и утешитель в горести.
— Пусть главой похода будет Бакай! — воскликнули все воины, а за ними и обрадованные ханы. — Веди нас, седобородый Бакай! Куда ты, туда и мы.
Людей охватило ликование, а богатырь Алмамбет приблизился к Манасу, чье лицо внезапно стало печальным. Алмамбет понял его печаль и сказал:
— Каныкей остается здесь матерью народа. Надо проститься с ней, выслушать ее мудрое напутствие.
Лицо Манаса сразу прояснилось, он улыбнулся открыто и светло. Улыбнулись и сорок львов, слышавшие эти слова. Решил Манас, оставив войско в долине, помчаться вместе с Алмамбетом, во главе сорока, к юрте Каныкей, чтобы выслушать прощальное благопожелание жены. Решение это обрадовало Алмамбета, ибо душу его терзало то слово, которое он дал умнице Каныкей и которое так быстро нарушил.
Каныкей в это время собрала в ханской юрте всех сорок своих подруг. Она знала, что Алмамбет нарушил данное ей слово, но не сердилась на китайского витязя.
«Он дал мне, — думала она, — слово странника, а странник не волен в своем слове, ибо он принадлежит дому, приютившему его!»
Каныкей понимала, что выбора нет у киргизов, что должен Манас идти в поход на Конурбая. Жаждала она только одного: чтобы не сделался Манас ханом Железной Столицы, чтобы не сидел он в этом проклятом городе целых шесть месяцев на престоле. Жаждала она, чтобы он, победив Конурбая, сразу вернулся в Талас. А если говорить правду, то еще жаждала она того, чтобы к возвращению Манаса у нее родился сын. А если говорить всю правду, то сейчас более всего жаждала она того, чтобы Манас перед походом заехал к ней проститься. Такой же жаждой томились и ее подруги, жены сорока Манасовых львов, и, занятые своей женской работой, с нетерпением ожидали они стука звонких копыт и облаков пыли.
Каныкей не выдержала и сказала:
— Выйдемте, подруги, на дорогу встречать воинов. Не может быть, чтобы наши мужья отправились в такой дальний и трудный поход, не заехав к нам.
Каныкей и сорок ее подруг, сияя красотой, вышли на дорогу и сразу увидели своих мужей. Как проворные серны, гибкие и легкие, игривые и грустные, быстро и ловко ступая, приняли молодые женщины поводья богатырских коней, привязали коней к железным кольям сильными и нежными руками и пригласили супругов своих в юрту ханши. Там воинов ожидало вкусное угощение: мясо белой кобылы и крепкий кумыс. И когда мужчины испробовали вдоволь и того и другого, Каныкей сказала:
— Муж мой Манас! Ты ничего не сказал мне о готовящемся великом походе, но я не в обиде на тебя: такова судьба жены вождя. Брат мой Алмамбет! Вы нарушили данное мне слово, но я не сержусь на вас, ибо вы избрали удел скитальца. Воины дома киргизов! Задумали вы поход на дом Чингиза, и кто знает, вернетесь ли вы к нам живыми. Но мы, женщины, умеем не только плакать. Мы знаем, что в Китае жарко летом, вот и сшили мы всем воинам легкие колпаки. В Китае холодно зимой, вот и сшили мы всем воинам шапки-ушанки. Сшили мы, молодые и пожилые, девушки и старухи, панцири-чопкуты из драгоценного сукна; в каждом чопкуте — шестьдесят стрел. Если враг заденет вас копьем, вылетят из чопкута стрелы и поразят врага, и скажет киргиз: «Оказывается, и швея помогает воевать». Приготовили мы вам всяких снадобий и лекарств, ибо немало ран придется вам исцелять в пламени боя… Муж мой Манас! Китай, с которым ты хочешь воевать, — могущественная держава. Народ его бесстрашен, сердце китайца — сердце льва. Труден будет твой поход, но ты победишь не тогда, когда разгромишь рать Конурбая, а тогда, когда откажешься от престола Железной Столицы. Помни, Манас, муж мой: сила вьюги живет в стуже, сила ветра живет в порыве, сила скота живет в приплоде, сила жены живет в муже, сила отца живет в сыне, а сила вождя живет в народе! Поэтому пусть единственным твоим благом будет благо народа, а все прочие блага — золото Чингизова престола, великолепие Чингизова дворца, власть хана ханов — да будут тобой презрены!
Так говорила Каныкей, и Манас снова, как в первый день встречи с ней, поразился ее уму и прозорливости. Когда воины стали прощаться со своими женами, Каныкей отозвала Манаса в сторону и призналась ему:
— Возможно, что ветвь оденется листвой. Возможно, что во мне живет ребенок. Если родится сын, как назвать его?
Манас, осчастливленный этой вестью, сказал:
— Назови моего сына Семетеем. Это имя предсказано в древней книге.
Тут Каныкей заметила, что все воины разговаривают с женами, один лишь Алмамбет стоит в одиночестве. Ей стало жаль его, и она молвила:
— Брат мой Алмамбет! Не выбрать ли ван перед походом жену из киргизских красавиц?
— Нет, госпожа, — сказал Алмамбет, — я уже выбрал себе жену из китайских красавиц, и никто не заменит мне моей Бурулчи. Прощайте, госпожа моя, ждите нас через шесть месяцев в Таласе.
Так простились богатыри с милыми женами и поскакали к войску.
Увидев Манаса, Бакай приказал поднять знамя. Войско двинулось в поход. Впереди скакал знаменосец, за ним — Бакай, за ним — Манас, Алмамбет и сорок львов, а за ними — тридцать тюменей смельчаков: секирщики, сабельщики, лучники, меченосцы, копьеносцы, пушкари, а по бокам — барабанщики, трубачи и певцы. А вдали, на холмах, стояли женщины, старики и дети, глядели на воинов из-под ладони, чтобы не мешало солнце, и думали:
«Вернется ли брат к сестре, муж — к жене, отец — к ребенку, сын — к матери?>
Плачьте, женщины, ибо ваша сила в слезе! Но сила мужчины — в воинской чести, а сила чести — в родной земле.
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
Третья часть
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
Разведка
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
Враги не встретили киргизскую рать, когда она после месячного пути вступила в пределы Китая. Киргизы шли без остановок. Кони качались от усталости. Всадники были до того обессилены, что привязывали друг друга к седлам, чтобы не упасть. Видения бесконечной пустыни, знойные марева одурманивали воинов. Они слышали, что есть в Китае, помимо сорока человеческих ханств, державы медведей, лисиц, архаров, змей, барсуков, и казалось им, что подданные этих звериных царств, невидимые, сопровождают их в пути с какой-то коварной целью, еще непонятной. Людей на дорогах не было, но всюду был рассыпан пепел от костров и трубок, всюду валялись стрелы от луков. Из-за каменистых засад мерещились им глаза тигров с разумным, человеческим взглядом. Драконы, чудилось, притягивали их к себе в пасть протяжным, леденящим душу дыханием.