Семен Липкин – Манас великодушный (страница 32)
Вещие слова звонко падали с уст Алмамбета, падали прямо в душу Каныкей, и каждое из этих слов обращалось в ее душе в пламя. Сумрачная тайна грядущего открылась ей, и этот сумрак не озарился светлым прорицанием о том, что родит она Манасу сына. Каныкей поняла, почему скрыл Алмамбет от киргизов предсказание древней книги, почему не призывает он Манаса к походу на Железную Столицу. Там, в проклятом городе хана ханов, ждет ее мужа смерть!
И Каныкей сказала Алмамбету:
— Мой богатырь, оказывается, есть на земле человек, равный Манасу величием души. Это вы, Алмамбет! Дайте же мне слово, что вы стерпите все неправые обиды, перенесете все оскорбления, а никогда не откроете Манасу предсказания «Книги Смен». Ради того, чтобы уничтожить поработителей, ради того, чтобы хотя бы шесть месяцев сидеть в той столице, что тянула десять жил из его народа, пойдет Манас в поход и отдаст, не задумываясь, великую свою жизнь!
Алмамбет, возложив руку на голову, а потом приложив ее к сердцу, сказал:
— Даю вам слово, госпожа моя, слово странника.
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
Ссора
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
Среди богатырей Манаса было немало певцов, чьи слова рождались горячими, а пение бесподобным. Однако лучшим из певцов киргизы почитали Ирчи, того самого, который на поминках по Кокетею об одном лишь украшении на дверях юрты пел до заката дня и вышел победителем в состязании. Вот этот Ирчи, восхищенный обликом Алмамбета, пораженный удивительной повестью его жизни, сложил о нем песню, правдивую и звонкую, и кончалась песня такими словами:
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
Песня так пришлась по вкусу всему народу, что ему показалось, будто он сложил ее сам, и люди стали петь ее, ибо полюбили китайского витязя за его мудрые советы, за его добрый нрав и силу. Только некоторым богатырям из числа сорока не понравилась эта песня, и они пришли к Чубаку и сказали:
— Мы думали, что второй Манас — ты, а люди поют, что второй Манас — китаец Алмамбет. Разве ты не умрешь от стыда, Чубак?
Услышав эти слова, Чубак насупил упрямые брови. Давно уже жаждал он поединка с Алмамбетом. Не по душе ему был этот пришелец, так быстро завоевавший сердце Манаса. Среди киргизских богатырей самыми отважными были сорок храбрецов, а среди сорока самым отважным был Чубак, первый поклявшийся Манасу в вечной верности. И вот Чубак, с детства деливший с Манасом славу побед и боевые раны, был оттеснен в Манасовом сердце чужестранцем, да еще китайским ханом!
Чубак подумал:
«Давай, китайский беглец, поговорим один на один! Искусно оплел ты душу Манаса. Я расплету хитрые твои узлы! Хочу узнать, кто среди киргизов второй Манас: ты или я!»
Так подумав, Чубак облачил свое богатырское тело в одежды, непроницаемые для вражьих стрел, вскочил на коня и поскакал в сторону юрты Алмамбета. И что же он увидел, когда приблизился к юрте? Он увидел то, что залило его душу гневом и обидой. Он увидел четверых: Манаса, Бакая, Кошоя и Алмамбета, и у всех четверых был вид людей, принявших великое решение, а Манас глядел на китайца, как на любимого брата, и, приветствуя подъехавшего Чубака, сказал ему:
— Я рад, мой Чубак, что ты, сердце моего сердца, первым из сорока богатырей узнаешь важную новость: решил я совершить перемены в нашем войске, ибо Алмамбет нашел, что мы не знаем как следует трудного дела войны. Назначил я Алмамбета ханом всего киргизского войска, и теперь каждое его приказание для всех нас — закон. И я, и Кошой, и Бакай, и каждый богатырь, будь он знатный, будь он простой, — все мы должны подчиняться Алмамбету. Приветствуй же его как хана войска, мой Чубак!
Алмамбет взглянул на Чубака и увидел, как собираются у него складки подле наружных углов глаз, как суживаются его глаза, чтобы спрятать злость и превратиться в два тонких и острых лезвия, как искривился рот Чубака, чтобы проглотить слова оскорбления и произнести слова приветствия хану войска.
Пришлось богатырю Чубаку затаить свою обиду, и пусть она кипит в его благородной и простой душе, пока не вырвется, пламенная, наружу, а мы узнаем, почему Алмамбет был объявлен ханом киргизского войска.
Однажды Алмамбет бросил взгляд на пушку Абзель и удивился ее величине. Во всем Китае были только две такие диковинки, и вот одна из них досталась Манасу. Осмотрел ее Алмамбет со всех сторон и пришел в неслыханный гнев, ибо душа его была душой воина. Оказалось, что пушкари до того обленились, что спали в пушке, не чистили ее, и она покрылась двенадцатислойной ржавчиной. Алмамбет приказал пушкарям:
— Возьмите, лентяи, сухого песку, возьмите скребки, вычистите пушку!
Но пушкари в ответ рассмеялись:
— Разве пришел враг? Разве нет мира на земле?
Так рассмеявшись, перевернулись пушкари на другой бок в медном горле Абзели.
Алмамбет, рассерженный, пришел к Манасу и сказал:
— Хан Манас! Я избрал удел быть твоим братом, мне, бездомному, выпал счастливый жребий стать сыном твоего народа, и хочу я поговорить о киргизском войске. Это не войско, если пушкари превращают свою пушку в грязную юрту и спят в ней. Это не войско, если бойцы подчиняются не начальникам, а ханам и старейшинам родов. Каждый воин, будь он знатный, будь он простой, должен знать своего начальника, а начальником должен быть не самый родовитый, а самый опытный и отважный!
Манас, выслушав Алмамбета, позвал на совет Кошоя и Бакая, и они сказали:
— Алмамбет говорит как верный сын народа. Он самый опытный из опытных. Пусть он станет ханом киргизского войска!
Манас принял слова мудрейших из мудрых, и вот Алмамбет, хан войска, приступил к великим переменам. Он приказал ученым писцам подсчитать и записать в книги всех достойных заняться делом битвы, и оказалось, что число воинов Манаса составляет триста тысяч богатырей. Разбил Алмамбет эту грозную силу на тридцать тюменей, по десять тысяч в каждом, и над тюменями поставил начальниками самых смелых и опытных богатырей, не считаясь с их родовитостью, не обращая внимания на их знатность. В широкой долине собралось несметное войско. Алмамбет выделил секирщиков и поставил их отдельно, выделил меченосцев и поставил их отдельно, выделил копьеносцев, и лучников, и сабельщиков, и даже триста стреляющих из ружей, захваченных у воинов Конурбая, и даже пушкарей, и всех поставил отдельно, по роду оружия. Затем выделил Алмамбет и поставил отдельно знаменосца, и все увидели, что войско у киргизов могучее, а порядок стройный, и все стали хвалить китайского исполина. Как некогда свою чернокостную рать, разбил Алмамбет киргизские Тюмени на тысячи, сотни, десятки, и опять получилось, что тысяцкие, сотские и десятские были менее родовиты, чем их бойцы. Каждый хан был зачислен в десяток, и даже Манас попал в десяток Урбю Безродного, друга Алмамбета.
— Ну, — говорили ханы, — теперь Алмамбет, пропади он пропадом, не даст нам житья! Для чего нам эти китайские выдумки? Разве плохо воевали мы раньше? Где это видано, чтобы почтенный хан или бек служил рядовым бойцом в десятке, над которым поставлен джигит, бедный годами, скотом и родовитостью?
А богатырь Алмамбет собрал всех тысяцких, сотских и десятских и сказал им:
— Знайте, будет еще проверка войска. Если недосчитаетесь вы хотя бы одного бойца, предам вас смерти, невзирая на сан. Таково слово хана войска, и оно говорится однажды и навеки.
— Вот напасть! — волновались юные воины. — За какие грехи терпим горе от китайца?'
Однако большинство безропотно исполняло все приказы Алмамбета, упражняясь в науке битвы, ибо сам Великодушный Манас подчинялся Алмамбету, как простой боец.
С честью и усердием нес воинскую службу и богатырь Чубак, назначенный тысяцким. Он видел, что перемены в войске, производимые Алмамбетом, ведут к благу и величию киргизов, но неприязнь к Алмамбету не гасла от этого, а разгоралась, ибо не было в его душе веры к пришлому китайцу и в деяниях хана войска подозревал он хитро скрытое коварство. Так было до того дня, когда гнев Чубака, пламенея, вырвался наружу.
Однажды, измученные трудными упражнениями, воины легли на отдых. Солнце медленно заходило за темно-зеленый край земли. Вдруг со стороны, противоположной заходу солнца, показались два всадника. Так как солнце не мешало на них смотреть, то в одном из всадников сразу узнали богатыря Кокчо. Он не упражнялся в науке боя, ибо следил за тем, чтобы воины дома Чингиза не нарушали покоя таласской земли. Когда всадники приблизились, войско увидело, что спутником Кокчо был человек еще не старый, но с изнуренным лицом, одетый в рубище и отмеченный Чингизовым клеймом раба.
Кокчо подъехал к Манасу, окруженному сорока богатырями, и сказал:
— Хан Манас и все богатыри! Послушайте слова этого человека. Он киргиз из числа рабов сорокаханного Китая.
Незнакомец, услышав имя Манаса, помолодел от радости и воскликнул:
— Блажен час и день, когда я увидел льва киргизов! Вижу я и Алмамбета. Узнаешь ли ты меня, хан Цветущей Страны? Я был одним из твоих воинов, когда ты поднял восстание черной кости. Чудом я спасся и решил найти приют на земле отцов, чтобы вечная радость стерла клеймо рабства с моего лба. Долго я шел, но все же достиг Таласа. Слушай же, хан Манас: великое бедствие грозит киргизам. С того дня, как Алмамбет покинул родину, стал Широкосапогий Конурбай собирать большое войско в поход на киргизов. Сорок ханов Китая во всем послушны Широкосапогому. Слыхал я, что войско разделено на две части, и в каждой из них десять раз по сто тысяч воинов, и одна из этих двух частей держится про запас, а другая готова к походу. Говорят, что похваляется Конурбай: буду, мол, гнать киргизов до самой Мекки, если не сдадутся в рабство дому Чингиза. Так я слышал, и таково мое слово к тебе, хан Манас Великодушный!