Семен Липкин – Манас великодушный (страница 19)
Воистину чудесен Внутренний Город! Число его жителей неимоверно, и сколько в нем жителей, столько и диковинок. Но удивительней всего женщины Железной Столицы, качающиеся на своих маленьких ножках. Говорят, что китаянки — самые красивые женщины на земле, и вот почему. Однажды ангел девической прелести летал с кувшином красоты над землей. Пожелал ангел пролить на лица женщин влагу красоты, но все женщины спали, и ангелу не хотелось их будить. Не спали одни китаянки, ибо в Китае солнце восходит раньше, чем в других странах, и ангел, опрокинув свой кувшин, излил на них влагу красоты…
Еще мы увидим знатных китайцев в шелковых халатах, перехваченных золотыми кушаками, с которых свисают жемчужные кисти. У этой знати длинные, до самых пят, косы, усыпанные алмазами. Важные господа возлежат на носилках, направляясь во дворец, ничему не удивляясь, пресытясь чудесами. Вот поравнялись носилки с многоярусным каменным зданием, окруженным широколиственным садом, и вдруг облака, лениво плывшие над городом, встрепенулись, превратились в хищных птиц и стремглав полетели вниз, скрывшись за каменной оградой. Но и этому чуду не удивились китайцы и спокойно продолжали свой путь, ибо знали они, что многоярусное здание — школа Главного Чародея и наступил именно тот час, час Обезьяны, когда ученики овладевают искусством колдовства.
Вот остановились носилки у дворца, равного которому не было во вселенной: здесь пребывал хан ханов Эсен, владыка китайцев, манджу, тыргаутов, солонов, шибе, шангоев, владыка сорока племен и держав.
Эсен вел свой род от самого Чингиза.
Сто лет владел дом Чингиза сорокадержавным Китаем, и говорил хан ханов только по-китайски, и обычаи были у него китайские, и жены его были китаянками, и самые знатные китайцы пресмыкались перед ним и перед всеми сорока ханами из дома Чингиза.
И только черная кость — люди земли, бесправные бедняки помнили, что Эсен и его ханы — чужеземные притеснители, ненавистные благородной душе.
Эсен презирал ропот чернокостных, он возвышал вельмож, опытных в искусстве притеснения, говоря: «Хотя мы завоевали Китай, сидя на лошади, управлять Китаем, сидя на лошади, невозможно. Мы назвали нашу столицу Железной, и железным должно быть наше сердце, и железной да будет наша рука, которая правит. И да будет под нами народ, который нам нужен для того, чтобы он платил нам подати».
Чтобы устрашить народ, чтобы лишить его крылатой отваги, вход во дворец Эсена охраняли драконы и тигры, а на воротах, достигавших нижних небес, были начертаны знаки, смысл которых был таков:
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
Если драконы и тигры пропустят нас, то мы вступим во дворец и войдем в первый чертог. Вдоль стен его, украшенных лепными изображениями воинов и коней, стоят люди в шелковых халатах, перехваченных поясами с белыми кисточками: это калдаи, китайская знать. Они окружают серебряный престол и кланяются изображению Эсена на нем, но хан ханов не восседает на этом престоле.
Тогда мы войдем в следующий чертог. Вдоль стен его, расписанных пестро и замысловато, стоят люди в бархатных халатах, перехваченных поясами с желтыми кисточками. На бритых головах в том месте, откуда растут косы, сияют драгоценные камни. Эти люди — полуханы, владетели уделов. Они окружают золотой престол и кланяются изображению Эсена на нем, но хан ханов не восседает на этом престоле.
Тогда мы вступим в третий чертог, прекрасный, как сон волшебника, великолепный, как рассказ златоуста. Вдоль сияющих стен, между статуями бодисатв[3], героев и прославленных красавиц, стоят люди в золотых одеяниях, перехваченных поясами с красными кисточками. Их головы увенчаны сапфирами величиной с кувшин. Эти люди — ханы из дома Чингиза, владыки сорока племен. Они окружают алмазный престол, возвышающийся на ковре, на котором изображены страдания земной жизни. Высок алмазный престол, но еще выше огромный, толстый бронзовый Будда, сверкающий позади престола. На алмазном престоле восседает обычно хан ханов Эсен, и люди кланяются одновременно ему и бронзовому идолу, ибо верит Китай, что дух Будды пребывает в повелителе державы.
Был день, когда ханы сорока племен, томясь и волнуясь, ждали появления своего владыки, ибо наступал час Мыши, час выхода Эсена. Ждали долго, а хан ханов не появлялся: он отдыхал в саду. Если мы пойдем по дорожке, которая называется Тропой Поющей Яшмы, если мы пройдем мимо тутов и тополей, мимо прудов и озер, мимо фазанов и павлинов, то достигнем в конце концов двух столетних чинар, соединивших свои ветви над изгибом реки. Под сенью этих чинар мы увидим двух стариков, и покажется нам, что они мирно беседуют о минувших годах. Один из этих стариков — повелитель Китая Эсен, другой — его Главный Повар, по имени Шийкучу. Перед ними на парче, в золотой посуде благоухал крепкий зеленый чай.
Эсен был маленький человек, дряхлый и слабый. Было достойно удивления то, что трепетали перед ним его народы, среди которых жили необычные, могучие существа — кинжалорукие, медноногие, одноглазые; что трепетали перед ним сорок ханов, среди которых были исполины, великие богатыри, водители войск. Но предки Эсена, ханы из дома Чингиза, сидели на алмазном престоле, и люди верили, что хан ханов — воплощение самого Будды на земле, и боялись его.
Собеседник Эсена был также маленький старик, и хотя был он крепок и жизнелюбив, удивления была достойна его худоба, ибо повара обычно бывают тучными. Но Шийкучу давно уже сам не готовил яств, только присматривал за поварами, давно уже стал наперсником Эсена, его советником, ибо кого же должен приблизить к своей особе хан ханов, которого могут отравить, если не повара? И возвел Эсен своего Главного Повара в сан калдая, и уши его были всегда открыты для слов Шийкучу.
— Что ты скажешь мне, Шийкучу, о своем любимце, о Конурбае? — спросил хан ханов. — Говорят, он просит руки нашей дочери, обрученной с другим, он, которого так позорно разбил этот голяк, этот нищий киргиз Манас, Манас, чей дом — дикая юрта! Правда ли это, мой Шийкучу?
Так вопрошал Эсен, и, казалось, был он доволен, что киргизы разбили его миллионное войско, был он счастлив, что бежал его полководец.
— Сын сияющего Неба! — отвечал Шийкучу своему владыке. — Весть, коснувшаяся вашего благословенного слуха, справедлива: Конурбай просит руки вашей дочери. Справедливо и то, что Манас разбил Конурбая. Но вспомните, мой повелитель, что сын Алооке еще неопытен в науке коварства, а Манаса он может ранить смертельно только с помощью коварства, как предсказано в древней книге.
— А потом воссядет на алмазный престол, на котором сидели мои предки, убьет меня и объявит себя ханом ханов. Не так ли, мой Шийкучу? — спросил Эсен и закашлялся.
Шийкучу почтительно ждал, пока пройдет кашель, и, когда Эсен успокоился и отпил зеленого чая из золотой посуды, Главный Повар повел такие слова:
— Если Сыну Неба суждено ошибиться раз в жизни, то этот единственный раз наступил. Вы ошибаетесь в Конурбае, мой повелитель: он предан вам, и в мыслях его нет зла против вас.
— Хорошо, хорошо, мой Шийкучу, я верю тебе, — сказал Эсен. — А все же я благословил бы Небо, нашего родителя, если бы эти волки, Манас и Конурбай, перегрызли друг другу горло. Не так ли, мой Шийкучу?
— Мое ничтожество осмеливается напомнить Сыну Неба, что некогда мысли его были другими. Некогда были отправлены одиннадцать воинов из числа сильных и грозных, чтобы схватить Манаса и привезти его в Железную Столицу.
— О мой калдай, эту мысль подало нам Небо, наш родитель! Мы хотели у себя на глазах сцепить Манаса с Конурбаем, позволить Конурбаю смертельно ранить Манаса, а потом расправиться с убийцей, с этим сыном Алооке, пока он в юном возрасте.
— Почему же Сын Неба не отомстил киргизам, когда Манас убил одиннадцать воинов?
— Эти воины были из числа людей Алооке, отца Конурбая. Что мне до них! — воскликнул Эсен и закашлялся вторично.
Тогда Шийкучу вторично осмелился напомнить, что Конурбай — единственная сила в доме Чингиза, которая заставит киргизов снова стать покорными.
— Иначе киргизы пойдут на Китай с гневом и местью, — добавил Шийкучу.
Эсен погладил свои лохматые брови кончиками пальцев старой и тонкой, как скомканный шелк, руки и сказал:
— Покойный хитрец Алооке думал, что только он один разгадал знаки в древней книге. Но он разгадал их не до конца, а я прочел все предсказание, все до последнего знака, и понял, что киргизы не страшны мне.
Шийкучу с благоговением слушал своего владыку, но благоговение калдая было притворным: он хорошо знал, что Эсен не прочел предсказания до конца. Если бы хан ханов прочел, то не утерпел бы и похвастался перед Шийкучу. Поэтому Главный Повар прошептал, закрыв глаза, как бы молясь:
— Известно всему Китаю, что знания Сына Неба совершенны и безграничны. Одних только нас, простых смертных, пугает потеря киргизских земель, киргизской дани, киргизских рабов.
— Да, ты прав, Шийкучу: знания мои совершенны, и я не огорчен потерей киргизской земли. Я возвращу ее дому Чингиза вновь, я вновь рассею киргизские племена по всему миру, я вновь захвачу их добро, но сперва мне надо излечить язву моего сердца, а эта язва — Конурбай: он хочет сесть на алмазный престол моих предков.