Семен Липкин – Манас великодушный (страница 10)
«Вот она, вражеская хитрость! — подумал Манас. — Какова же численность этой рати? Десять раз по сто тысяч, сто раз по сто тысяч? Эта рать выросла, будто из земли, чтобы преградить нам путь на родину!»
Так подумав, Манас приказал своим воинам сесть на коней и двинуться против этой грозной, неподвижной, молчаливой рати. Но воины оцепенели. Молчание несметного полчища врагов вселило в их сердца страх. Даже сорок богатырей не решались приблизиться к врагам и остановились в замешательстве. Вдруг от сорока отважных отделился всадник. Это был богатырь Сыргак. Говорили о нем, что если бы не был он так молод и горяч, то его слава сравнялась бы со славой Кошоя. С надеждой и ужасом следили за ним киргизы. Обнажив меч, ворвался он в ряды бесшумной рати, и тогда раздался сухой треск, и вражеские воины рассыпались перед Сыргаком. Оказалось, то были камыши, превращенные колдовством хана Алооке в несметную рать. Алооке решил, что вид этого неисчислимого войска устрашит Манаса и он повернет вспять.
Киргизы, удивленные и обрадованные, восхваляя мужество Сыргака и стыдя друг друга, ворвались в гущу волшебной рати. Рубя со смехом налево и направо, они прокладывали себе дорогу в заколдованных камышах. В это время с южной стороны показался всадник. Он торопил плетью своего коня и бесстрашно мчался навстречу войску Манаса. Когда он приблизился, воины увидели, что это был киргизский юноша. Он подскакал к Манасу, но долго не мог вымолвить слова, ослепленный сиянием его лица и львиным пламенем его глаз.
— Как твое имя, джигит? С чем ты прибыл к нам? — ласково спросил его Манас.
Юноша успокоился и сказал:
— Я Бокмурун, сын Кокетея, хана ферганских киргизов. Узнав о твоем приближении, мой многославный отец восстал против Алооке и поднял свое племя, чтобы прийти к тебе на помощь. Но дорогу нам перерезала рать ташкентского хана Пануса. У нас тридцать тысяч воинов, у Пануса — двести тысяч. С этим известием отец прислал меня к тебе.
— Да будет благословенно имя твоего отца! — воскликнул Манас. — Как стрела сквозь кольчугу доходит до сердца, дойдет это имя сквозь толщу времен до потомков! А теперь скажи мне, джигит, все ли слова своего отца ты передал мне?
— Нет, не все, — ответил Бокмурун. — Еще велел мне сказать хан Кокетей, что войско Алооке, Дракона Андижана, числом десять раз по сто тысяч, расположилось на склонах Небесных Гор, а сам Алооке остался в Андижане.
Услышав эти слова, мудрый Баиай молвил:
— Нам нужно сначала соединиться с Кокетеем, разбив Пануса, а потом пойти на войско Алооке.
— Слово твое, Бакай, было словом мудрости, — произнес после долгого раздумья Кошой, — но я прибавлю к нему свое слово: соединившись с Кокетеем, мы пойдем сперва на Андижан, уничтожим Алооке, этого проклятого волшебника и черноверца, и тогда нам будет легко разгромить его несметное войско, оставшееся без полководца.
Манас принял слова своих советников, и киргизы поскакали навстречу племени Кокетея. В середине дня перед ними предстало двухсоттысячное войско.
— Это войско Пануса! — воскликнул Бокмурун.
Хан Панус растерялся, увидев себя зажатым между двумя киргизскими войсками. Правда, численность его людей превышала численность противников, но Панус не был уверен в своих воинах. Не успел он собрать разлетевшиеся мысли, как неожиданно наскочили на Пануса его тысяцкие. Самый старый из них накинул на Пануса крепкие путы и, связав его, бросил на землю.
— Воины Ташкента! — крикнул тысяцкий. — Мы связали Пануса, ибо он ополчил нас на киргизов. У нас и у киргизов одно горе, один обычай, один враг. Поможем киргизам одолеть чужеземных владык!
Ташкентская рать одобрила слова тысяцкого. Тогда Панус, валявшийся в пыли, сказал:
— Я совершил ошибку, но кто повинился, тот невиновен. Освободите меня от пут, и я приведу вас к Манасу.
Ташкентские воины решили освободить Пануса. Хан сел на коня и в сопровождении своих тысяцких поскакал к Манасу. Приблизившись к вождю киргизов, он сказал:
— Я ташкентский хан Панус. У наших народов одно горе, один враг. Мы поможем тебе одолеть чужеземцев и отвоевать землю отцов.
В это время показалось в предгорье новое войско. Манас понял, что это киргизы Кокетея, и поскакал навстречу старому хану. Как братья, обнялись Манас и Кокетей; соединились их богатырские руки и радостные слезы.
— Да будет примером для людей твое благородство, многославный Кокетей! — воскликнул Манас. — Чем отплачу я тебе за твою решимость помочь мне?
И Кокетей ответил:
— Возьми мое племя под свое крыло и веди нас на Андижан, против проклятого хана Алооке! Иной платы мне не нужно…
Оставим их в радости, войдем в шатер Алооке, Дракона Андижана.
Большой Глаз, глядя в увеличительное стекло, говорил своему повелителю:
— Манас и Кокетей соединились. На их сторону перешел Панус. Противники движутся на Андижан.
Алооке созвал своих четыреста приближенных и сказал:
— Нам надо бежать к миллионному войску, к Небесным Горам. Скоро туда прибудет мой сын Конурбай. Он уничтожит Манаса.
Алооке, Большой Глаз и четыреста приближенных сели на коней, но Алооке пожелал проститься со своими зверями, поглядеть в последний, может быть, раз на драконов, тигров и львов.
Когда Алооке приблизился к зверинцу, драконы, как всегда, сложили свои чешуйчатые крылья, не выдержав колдовского взгляда Алооке, а львы и тигры, как всегда, с грозным рычанием бросились к железным прутьям, готовые, казалось, разорвать на части Дракона Андижана.
— Эти львы и тигры напоминают мне киргизов, — пробормотал Алооке. — Подобно киргизам, они не покорились мне, их ненависть стала в неволе еще более грозной.
Так сказав, Алооке сел на коня и поскакал, сопровождаемый четырьмястами приближенных и Большим Глазом. Если бы он еще немного задержался у зверинца, то попал бы в руки Манаса, ибо киргизское войско, заставляя землю задыхаться в густой пыли, показалось на дороге, ведущей к дворцу. Как падучая звезда отрывается от горящего звездной славой неба, оторвался от войска богатырь Сыргак и, на всем скаку натянув тетиву исполинского лука, пустил в Алооке стальную стрелу. Сыргак увидел, как Алооке вздрогнул на седле, и пустил вторую стрелу. Она попала в Большого Глаза. Колдун упал мертвым, и выкатился его единственный немигающий глаз. Казалось, он еще пристально смотрит, он еще живет, этот немигающий глаз, и вдруг он вырос до размеров облака, такого огромного, что оно скрыло за собой четыреста всадников во главе с Алооке. Когда облако рассеялось, всадников уже не было видно. Сыргак подъехал к убитому колдуну. Тот лежал, стиснув зубы, и страшной была опустевшая глазница, занимавшая половину мертвого лица. Рядом с колдуном лежал стеклянный шар. Сыргак поднял шар, поднес к глазам и вдруг ясно увидел четыреста всадников, а впереди — Алооке. В лопатке Дракона Андижана торчала стрела. Сыргак сразу отнял от глаз стеклянный шар и натянул тетиву лука, но дорога снова стала пустынной, только длинные стебли травы, как волны, пробегали по синей кайме неба.
С досадой в сердце вернулся Сыргак к войску. Оно уже вступило во дворец Алооке. Манас направился к шатру бежавшего властелина, как вдруг увидел зверинец. Манас подошел к зверям и глянул им в дикие глаза. И тогда драконы покорно свернули чешуйчатые крылья, а львы и тигры, не выдержав взгляда Манаса, легли перед ним тихие, как ягнята.
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
Школа в Бухаре
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀
Месяц прошел с того дня, как вступили киргизы в Андижан, а Манас, казалось, не торопился с походом на миллионное войско Алооке. Дни и ночи Манаса проходили в советах с Кошоем, Бакаем и Кокетеем, а его богатыри веселились, проводя время в играх и забавах. Чем ярче проступала печать веселья на лицах воинов, тем мрачнее становился лик Манаса, и киргизы вопрошали друг друга:
— Отчего почернел светлый лик нашего льва? Отчего он медлит с походом на Алооке, на землю отцов?
Никто из них не знал, что Манас поручил богатырю Кокчо разведать, каковы силы миллионного войска Алооке. Минул месяц, а Кокчо не возвращался, и душа Манаса была неспокойна.
В одну из ночей Манас вышел из юрты, чтобы ветром ночи развеять свою смуту. Вдруг он почувствовал запах пыли и услышал топот коня. Это прибыл из разведки богатырь Кокчо. Манас прижал его к сердцу и понял, что разведчик измучен, а лик его запылен.
— Говори, Кокчо, свои слова, — приказал Манас.
Кокчо сказал:
— Мне пришлось скакать окольными путями, прячась днем и трепеща ночью, ибо от Андижана до Небесных Гор дороги кишат вражескими дозорными. Все же я достиг шатра Алооке. У него десять стотысячных ратей. Не хватит недели, чтобы объехать вражеский стан. Войско готово к бою, но мечи лежат покуда в ножнах, ибо Алооке ждет прибытия из Железной Столицы Конурбая, сына своего, чья сила, по словам врагов, превосходит твою силу, Манас!
— А какова сила самого Алооке? — спросил Манас.
— Сила его на исходе, — отвечал Кокчо. — Стрела Сыргака, ранившая Алооке, видимо, была смертельной. Алооке ждет своего конца. Я пробрался к его шатру и услышал, как Дракон Андижана говорил своим четыремстам приближенным: «Мое волшебство бессильно против Манаса, но все же я сумею причинить ему горе. В тот день, когда я умру, умрет Кокетей, раб, восставший против меня».