Сельма Лагерлеф – Удивительное путешествие Нильса с дикими гусями (страница 98)

Всё это разом промелькнуло у него в голове, лишь только он заметил старушку. Мало того, он успел ещё подумать и о том, каково ему будет после, как он будет век каяться, что не помог старой женщине! А если люди, не приведи бог, прознают, что он встретил её да проехал мимо?!

Тяжкое выпало ему на долю испытание!

«Лучше бы мне её никогда не встречать!» – сказал он самому себе.

В тот же миг волки дико завыли. Конь вздрогнул и рванулся вперёд. Проносясь мимо старой нищенки, которая тоже услыхала волчий вой, крестьянин из Хеде увидел, как она застыла на месте, поняв, что её ожидает. Она стояла такая беспомощная, рот искажён в молчаливом крике, руки умоляюще протянуты к нему… Но старушка не крикнула и не попыталась броситься в сани. Она просто окаменела от ужаса. «Наверно, я был похож на тролля, когда пронёсся мимо неё», – подумал парень.

Убедившись в своём спасении, он попытался уверить себя, что очень этому рад. Но в груди у него саднило, сердце болело. Никогда прежде не случалось ему совершать бесчестный, зазорный поступок, а тут он понял, что опозорен теперь навсегда.

– Нет, будь что будет! – сказал он и придержал коня. – Не могу я бросить её на съедение!

С величайшим трудом заставил он коня повернуть назад и подъехал обратно к старушке.

– Залезай быстрее в сани! – сердито крикнул он, злясь на самого себя за то, что вернулся. – Не могла дома посидеть, старая троллиха! – в сердцах бросил он. – А теперь и вороной, и я погибнем по твоей милости!

Ни слова не вымолвила старушка в ответ, но крестьянин из Хеде ещё больше распалился.

– Вороной уже пробежал нынче целых пять миль, так что, сама понимаешь, устанет он быстро, а сани не стали легче оттого, что ты на них взгромоздилась, – добавил он беспощадно.

Сквозь скрип полозьев парень услышал тяжёлое дыхание волков и понял, что серые настигают их.

– Вот и всё! Теперь мы пропали! – вздохнул он. – Попытался я спасти тебя, Малин Финка, да только радости от этого – ни тебе, ни мне!

Старушка всё время молчала, как человек, привычный к тому, что его всегда ругают. Но тут вдруг она сказала:

– Непонятно, отчего ты не сбросишь свою кладь?! Скинь деревянную утварь, и сани сразу станут легче! А завтра вернёшься и всё подберёшь.

Крестьянин из Хеде сразу согласился, что она дело советует, и только подивился про себя, как он сам до этого не додумался. Передал он старушке вожжи, развязал верёвку, которая держала деревянные бочки, ушаты да лохани, и сбросил их на лёд. Волки, которые совсем уже было настигли сани, остановились обнюхать сброшенную утварь, и путникам снова удалось немного уйти от них вперёд.

– Коли и это не поможет, я, уж поверь, по доброй воле отдам себя на растерзание волкам, а ты спасёшься! – вымолвила Малин Финка.

Парень в это время как раз вытаскивал из саней большую тяжёлую пивную бочку и вдруг остановился, словно не решаясь сбросить её. Одна мысль сверлила его мозг: «Неужто конь и здоровенный парень допустят, чтобы старую женщину съели волки?! Должен же быть какой-нибудь путь к спасению! Не может быть, чтобы его не было. Только ума не приложу какой».

Он снова взялся было за бочку – и вдруг разразился хохотом.

Старушка испуганно глянула на него: уж не ума ли он решился? Крестьянин же из Хеде смеялся над самим собой: до чего же он глуп и недогадлив! Ведь проще простого было спасти всех троих. Как он раньше до этого не додумался!

– Слышь-ка, что я тебе скажу, Малин! – проговорил он. – Слов нет, благородно с твоей стороны самой броситься в пасть волкам. Но делать этого не надо. Я знаю, как нам спастись всем троим, и при этом ничья жизнь не будет подвергнута опасности. Что бы я ни делал, сиди смирно и правь прямо к селению Линселль! Там разбудишь народ и скажешь, что я остался один на льду в окружении десяти волков и прошу мне помочь!

Крестьянин подождал, пока волки подбегут совсем близко к саням. И тогда, опрокинув на лёд большую бочку, сам спрыгнул следом и подлез под неё.

А бочка была огромная-преогромная. В неё вмещалось столько браги, что хватило бы на Рождество целому селению! Волки подбежали к бочке, стали кусать обручи и пытались её перевернуть. Но бочка была слишком тяжела и устойчива. Волки так и не смогли добраться до человека, который под ней спрятался.

Зная, что он в безопасности, крестьянин сидел под бочкой и смеялся над волками. Но вскоре сделался серьёзным и решил про себя: «Если я снова когда-нибудь попаду в беду, вспомню-ка я эту пивную бочку. И скажу самому себе: никогда не следует отчаиваться раньше времени и тем самым обрекать на гибель себя и других. Всегда есть выход, только надо уметь его найти!»

На этом Батаки закончил свой рассказ.

Однако мальчик уже давно заметил, что ворон никогда ничего не рассказывает без тайного умысла, и потому чем дольше он слушал его рассказ, тем сильнее задумывался.

– Хотел бы я знать, зачем ты рассказывал мне эту историю?! – спросил мальчик.

– Просто я вспомнил о ней, когда глядел на гору Сунфьеллет, – ответил ворон.

Они полетели дальше вдоль реки Юснан и через какой-нибудь час оказались у селения Кольсетт, что лежит у самой границы Хельсингланда.

Здесь ворон опустился неподалёку от маленькой приземистой лачуги. Вместо окон у неё была лишь одна отдушина. Из трубы поднимался дым с искрами, а из лачуги слышались громкие удары молотов.

– Когда я вижу эту кузню, – сказал ворон, – я невольно думаю о том, что в стародавние времена в Хэрьедалене, и особенно в здешнем селении, водились такие превосходные кузнецы, равных которым во всей стране не было.

– Может, ты и о них помнишь какую-нибудь историю и собираешься рассказать её мне? – спросил мальчик.

– Да, вспоминается мне история об одном кузнеце из Хэрьедалена, – ответил Батаки. – Вызвал он двух других мастеров-кузнецов – одного из Далекарлии, а другого из Вермланда – на состязание: кто лучше выкует гвозди. Приняли те кузнецы вызов, и все трое сошлись здесь, в Кольсетте. Первым начал далекарлиец. Выковал он дюжину гвоздей, да таких ровных, гладких и острых, что любо-дорого глядеть! Потом настал черёд вермландца. И он выковал дюжину гвоздей – лучше не надо, а к тому же сработал их вдвое быстрее, чем далекарлиец. Увидев это, те, кто должен был рассудить их, сказали хэрьедаленскому кузнецу, что не стоит и пытаться силы свои пробовать. Всё одно – лучше далекарлийца и быстрее вермландца ему ничего не сделать.

– А я не отступлюсь. Смогу, верно, отличиться и я, – не сдавался кузнец.

Положил он железо сразу на наковальню, не раскалив его прежде в горне, и начал бить молотом, покуда оно не разогрелось. Да и стал выковывать один гвоздь за другим. При этом ни угля, ни мехов, с помощью которых раздувают огонь в горне, он и в руки не брал. Никому ещё не доводилось видеть кузнеца, который бы ловчее управлялся с молотом. И объявили хэрьедаленского кузнеца наипервейшим в стране.

Тут Батаки умолк, а мальчик ещё больше призадумался.

– Хотел бы я знать, зачем только тебе понадобилось рассказывать мне эту историю?! – спросил мальчик.

– Просто она пришла мне на ум при виде старой кузни, – как можно равнодушней ответил Батаки.

Путешественники снова взмыли ввысь, и ворон понёс мальчика на юг, в приход Лилльхердаль, что лежит на самой границе с Далекарлией. Здесь ворон опустился на поросший деревьями курган, поднимавшийся на самой вершине горного кряжа.

– Знаешь ли ты, что это за курган, на котором мы стоим? – спросил Батаки.

Мальчик вынужден был признаться, что не знает.

– Это могильный курган, – объяснил Батаки. – А похоронен тут человек, которого звали Хэрюльф. Он первым поселился в здешних краях и стал возделывать землю.

– Может, ты и о нём хочешь что-нибудь рассказать? – спросил мальчик.

– О нём я слышал совсем немного, – ответил Батаки. – Он вроде был норвежец и поначалу состоял на службе у норвежского короля, но после не поладил с ним, и пришлось ему бежать из страны. Отправился он тогда к королю свеев, что жил в ту пору в Упсале, и нанялся к нему на службу. Но спустя некоторое время стал он требовать королевскую сестру себе в жёны, а когда король не пожелал отдать ему столь знатную девицу, он бежал вместе с нею. Так и получилось, что ни в Норвегии, ни в Швеции жить он не мог, а уходить в заморские края ему не хотелось. «Должен же найтись ещё какой-то выход», – подумал он, прихватил свои сокровища и отправился в сопровождении слуг на север через Далекарлию. Ехали они ехали, покуда не добрались до диких дремучих лесов на самой границе Далекарлии. Там он и осел, поставил себе дом и стал первым, кто поселился в этом краю.

Дослушал мальчик предание, что рассказал ему ворон, и призадумался ещё больше, чем прежде.

– Хотел бы я знать, зачем только тебе понадобилось рассказывать мне эту историю? – спросил он.

Батаки долго не отвечал, а только вертел головой да жмурил глаза.

– Раз уж мы здесь одни, – наконец сказал он, – воспользуюсь-ка я случаем и спрошу тебя об одном деле. Узнал ли ты точно, на каком условии этот самый домовой, что заколдовал тебя, согласен снова превратить тебя в человека?

– Я слыхал только об одном: я должен доставить белого гусака целым и невредимым на север – в Лапландию, а потом снова на юг – в Сконе.

– Так я и думал! – каркнул Батаки. – Вот почему, когда мы встретились в последний раз, ты так гордо говорил о том, что ничего нет на свете хуже, чем изменить другу, который надеется на тебя. Надо бы всё же поподробнее справиться у Акки об этом уговоре. Знаешь, ведь она сама побывала у вас в Вестра-Вемменхёге и беседовала с домовым.