Сельма Лагерлеф – Удивительное путешествие Нильса с дикими гусями (страница 73)
– Хочешь, я попрошу Мортена-гусака сразиться с хищником? – спросила Пушинка.
– Ясное дело, хочу, – отвечала Прекраснокрылая. – Большей службы ты мне сослужить не можешь!
На другое утро белый гусак проснулся ещё до восхода солнца, поднялся на верхушку шхеры и стал глядеть по сторонам. Вскоре он увидел, как с запада летит большая тёмная птица. Размах крыльев птицы был очень широк, и нетрудно было догадаться, что это орёл. Гусак не ожидал противника опаснее филина, и он понял: живым от этого хищника не уйти. Но ему и в голову бы не пришло отказаться от битвы, будь его враг даже во сто крат сильнее его.
Орёл камнем ринулся вниз за чайкой и запустил в неё когти. Но не успел он снова взмыть ввысь, как вперёд бросился Мортен-гусак.
– Отпусти её! – вскричал он. – И никогда больше сюда не возвращайся, иначе будешь иметь дело со мной!
– Ты что, спятил? – заклекотал орёл. – Твоё счастье, что я не дерусь с гусями. А не то бы тебе несдобровать!
Мортен-гусак решил, что орёл считает зазорным биться с ним, и, оскорбясь, сам ринулся к нему, злобно ущипнул за шею и стал бить его крыльями.
Этого орёл, само собой, стерпеть не мог и начал давать сдачи, хоть и не в полную силу.
Мальчик спал там же, где и Акка с дикими гусями, как вдруг услыхал, что его зовёт Пушинка.
– Малыш-Коротыш! Малыш-Коротыш! Мортена-гусака когтит насмерть орёл!
– Бери меня к себе на спину, Пушинка! И отнеси скорее к нему! – попросил мальчик.
Когда они прилетели, Мортен-гусак, окровавленный и истерзанный, всё ещё бился с орлом. Сражаться с хищником мальчик был не в силах, и ему ничего не оставалось, как позвать на помощь.
– Лети быстрее, Пушинка! Зови сюда Акку и диких гусей! – закричал он.
Услыхав эти слова, орёл тут же утихомирился.
– Кто называет здесь имя Акки? – спросил он.
А увидав Малыша-Коротыша и заслышав гоготанье диких гусей, он взмахнул крыльями.
– Скажи Акке, что я никак не ожидал встретить её или кого-нибудь из её стаи здесь, в открытом море! – заклекотал он и, гордо паря в воздухе, быстро улетел прочь.
– Это тот самый орёл, который однажды отнёс меня обратно к диким гусям! – удивлённо глядя ему вслед, сказал мальчик.
Дикие гуси намеревались пораньше улететь со шхеры, но вначале им всё же хотелось подкрепиться на пастбище. Пока они щипали травку, к Пушинке подлетела птица – черне́ть.
– Поклон от твоих сестриц! – молвила она. – Они не смеют показаться на глаза диким гусям, но просили напомнить тебе, чтобы ты не улетала со шхеры, не повидавшись со старым рыболовом!
– И правда, надо его навестить! – всполошилась Пушинка.
Но она была уже так напугана, что не решилась отправиться одна, и попросила белого гусака с Малышом-Коротышом проводить её до рыбачьей хижины.
Дверь была отворена настежь. Пушинка вошла в хижину, а спутники её остались за дверью. Через секунду они услыхали, что Акка подаёт знак отправляться в путь, и позвали Пушинку. Серая гусыня вышла из лачуги и помчалась вместе с дикими гусями со скалистого островка.
Они пронеслись уже довольно далеко над шхерами, когда мальчику вдруг показалось странным, как летит дикая гусыня. Пушинка летела обычно тихо и легко. А эта гусыня с шумом рассекала воздух тяжёлыми ударами крыльев.
– Акка, вернись! Акка, вернись! – закричал мальчик. – Это не та гусыня! Это вовсе не Пушинка! С нами летит Прекраснокрылая!
Не успел он произнести эти слова, как серая гусыня издала такой отвратительный и злобный крик, что все поняли, кто она. Акка и другие гуси повернулись к ней, но серая гусыня, кинувшись к белому гусаку, схватила Малыша-Коротыша и, держа его в клюве, ринулась прочь.
Началась стремительная охота среди шхер. Прекраснокрылая летела быстро, но дикие гуси уже настигали её, и у неё не оставалось надежды ускользнуть.
Внезапно они увидели, как внизу, с моря, курится вверх лёгкий белый дымок; до них долетел звук выстрела. Разгорячившись, гуси не заметили, что мчались прямо над лодкой, где сидел какой-то одинокий рыбак.
Выстрел, правда, не задел никого, но как раз здесь, над лодкой, Прекраснокрылая раскрыла клюв и выронила Малыша-Коротыша в море.
XXXVII
Стокгольм
Несколько лет тому назад служил в Скансене, гигантском парке под Стокгольмом, где собрано столько разных диковин, невысокий старичок по имени Клемент Ларссон, родом из Хельсингланда. А в Скансен он пришёл, чтоб подзаработать, играя на своей скрипке старинные народные песни. Но за скрипку он брался чаще всего только после обеда. Утром же обычно сидел сторожем в одном из чудесных крестьянских домов, что свезли в Скансен со всех концов страны.
Сначала Клемент думал, что теперь, на старости лет, ему живётся куда лучше, чем он когда-либо мечтал. Но потом он начал страшно тосковать, особенно во время сторожевой службы. Хорошо ещё, если в дом, чтобы осмотреть его, заходили посетители. Но порой Клементу приходилось долгими часами сидеть там одному. Тогда он с тоской вспоминал родные края и даже боялся, что ему придётся отказаться от места. Однако Клемент был очень беден и знал, что дома он будет только в тягость приходу, и потому терпел свою теперешнюю жизнь, хотя с каждым днём чувствовал себя всё несчастнее и несчастнее.
Однажды после полудня, в начале мая, у Клемента выдалось несколько свободных часов. День стоял погожий, и старик отправился погулять по крутому склону, который ведёт вниз со Скансена. И встретил там рыбака со шхер, который шёл с плетёным мешком за спиной. Этого молодого бойкого парня Клемент видел уже не в первый раз. Рыбак обычно приходил в Скансен и приносил морских птиц, которых ему удавалось поймать.
На этот раз рыбак, остановив старика, спросил, дома ли управитель Скансена; Клемент ему ответил и в свою очередь полюбопытствовал, какая на этот раз добыча у рыбака в мешке.
– Можешь сам поглядеть, Клемент, – ответил рыбак, – если в благодарность за это дашь мне добрый совет – сколько можно запросить за эту диковину.
И он протянул мешок Клементу. Тот заглянул туда раз, потом другой и в испуге отпрянул назад.
– Боже ты мой, Осбьёрн! – воскликнул он. – Откуда он взялся?
Клементу тотчас вспомнилось, как в детстве матушка рассказывала ему о малом народце, о домовых, которые живут под половицами в доме, и стращала – мол, ничего нельзя брать без спросу или быть неслухом, а не то домовые рассердятся. Когда же Клемент вырос, он счёл, что матушка придумала всех этих маленьких человечков-домовых, чтобы держать сына в узде. А теперь, выходит, матушка вовсе ничего не сочиняла, ведь в мешке Осбьёрна лежал самый настоящий домовой!
В душе Клемента ещё жили остатки детских страхов, и когда он заглянул в мешок, то почувствовал, как по спине у него забегали мурашки. Осбьёрн заметил, что старик боится, и рассмеялся. Однако Клементу было не до смеха.
– Расскажи мне, Осбьёрн, где ты его раздобыл? – серьёзно попросил он.
– Я вовсе не искал его, поверь мне, – сказал рыбак. – Он сам невесть откуда взялся. Я вышел в море на рассвете и захватил с собой в лодку ружьё. Только я успел отчалить от берега, вижу – летят с востока дикие гуси и отчаянно так гогочут. Я выстрелил, но промахнулся и ни в одного из них не попал. А вместо гусей шлёпнулся вниз вот этот человечек. Он упал в воду так близко от лодки, что мне оставалось только протянуть за ним руку.
– Но ты не подстрелил его, Осбьёрн?
– Да нет же, он цел и невредим! Правда, выкупавшись в море, он, сдаётся, немного не в себе. Ну, я изловчился и парусиновой ниткой связал ему руки и ноги, чтоб он не смог удрать. Видишь ли, я сразу подумал: эта диковина ну прямо для Скансена!
Удивительно, но, услышав от рыболова, как он поймал малыша, Клемент не на шутку испугался. Ему пришло на память всё, что он в детстве слышал о маленьком народце, о том, как он добр к друзьям и как мстит недругам. Матушка сказывала, будто тем, кто пытается удержать домового в неволе, несдобровать.
– Отпустил бы ты его на волю, Осбьёрн, – сказал он.
– Меня и так чуть не заставили отпустить его, – признался рыбак. – Знаешь, Клемент, дикие гуси преследовали меня до самого дома, а потом всё утро кружили над шхерой и страшно гоготали – видать, хотели отнять малыша. Мало того, все пернатые – и чайки, и морские ласточки, и прочие малявки, на которых и пороха-то тратить жалко, – слетелись со всех сторон, опустились на шхеру и давай орать. Ну и шум подняли! А когда я вышел из дому, они как налетят на меня и давай махать крыльями. Ничего не поделаешь, пришлось вернуться. Жена умоляла меня отпустить малыша на волю, но я заупрямился. Нет, думаю, будь по-моему, его место здесь, в Скансене. Выставил я в окошко одну из кукол моих детишек, а домового запрятал поглубже в мешок и пустился в путь. А птицы, верно, подумали, что это он стоит в окошке; они дали мне отплыть, не стали меня преследовать.
– Он ничего не говорит? – спросил Клемент.
– Вначале он пытался было прокричать птицам какие-то слова, но мне это не понравилось, и я засунул ему в рот кляп.
– Разве можно с ним так обращаться? Эх, Осбьёрн, – укоризненно покачал головой Клемент. – Неужто ты не понимаешь, что это нечисть?
– Ума не приложу, что он за птица, – спокойно ответил Осбьёрн. – По мне, пусть думают другие. А мне бы только хорошенько заплатили за него, и ладно! Скажи-ка лучше, Клемент, как по-твоему, сколько мне даст за него господин Доктор из Скансена?