Сельма Лагерлеф – Удивительное путешествие Нильса с дикими гусями (страница 64)
Вот сидите вы тут, далекарлийские девчонки, и даже не думаете Бога-то возблагодарить за хорошие времена, что он нам ниспослал! А в ту пору один неурожайный год сменялся другим. Всем молодым парням и девушкам из Далекарлии приходилось идти из дому на заработки. Вот и на третий год, это уже был тысяча восемьсот сорок седьмой, пошла я снова в Стокгольм и на этот раз работала в большом саду Стура-Хурнсберг. Нас, девушек из Далекарлии, было там немало. Платили нам подённо чуть-чуть побольше обычного, да мы ещё на всём старались выгадать. Даже старые гвозди да кости в садах подбирали и продавали в лавку ветошника, а на вырученные деньги покупали себе вместо хлеба солдатские сухари из казённой пекарни. В конце июля отправилась я домой, чтобы помочь собрать урожай. На этот раз мне удалось скопить целых тридцать риксдалеров.
На другой год снова пришлось идти на заработки. Посчастливилось мне наняться в усадьбу королевского конюшего под Стокгольмом. В то лето в Логордсъердете проходили манёвры. Вот маркитант и послал меня пособить на походной кухне, а помещалась она в большой полковой повозке. До самой смерти не забуду, пусть хоть сто лет мне стукнет, как в Йердете мне довелось однажды трубить в пастуший рожок перед самим Оскаром Первым. В награду я получила тогда от него целых два риксдалера.
А после я много лет подряд была в летнюю пору перевозчицей в бухте Брунсвикен под Стокгольмом и плавала между Албану и Хагой, где королевский замок. То было самое лучшее для меня время. С собой в лодку мы всегда брали на всякий случай пастушьи рожки, и порой те, кого мы перевозили, сами брали вёсла, а мы им играли. Когда же осенью перевоз кончался, я ходила в Упланд, молотить зерно в крестьянских усадьбах, и к Рождеству обычно возвращалась домой с сотней или около того риксдалеров в кармане. И ещё зарабатывала зерно на молотьбе; отец забирал его потом по санному пути. Да, если б я с моими сёстрами и братьями не приносила домой деньги, жить было бы не на что. Зерно с нашей собственной земли кончалось чаще всего к Рождеству, картошки же в ту пору люди сажали мало.
Приходилось прикупать зерно у лавочника, а когда рожь стоит сорок риксдалеров бочонок, а овёс – двадцать четыре, тут уж поломаешь голову, как свести концы с концами. Помнится, не раз отдавали мы корову за бочонок овса. В те времена в овсяный хлеб подмешивали мелко рубленную солому. Правду сказать, такой хлеб с соломой в горло не шёл. Каждый кусочек водой надо было запивать, а то и не проглотишь.
Вот так и кочевала я до тех самых пор, покуда замуж не вышла. А было это в тысяча восемьсот пятьдесят шестом году. Мы-то с Йоном моим ещё в Стокгольме сдружились, и когда я в тот год отправилась домой, то побаивалась маленько в душе, как бы стокгольмские девчонки его не отбили. Они так и звали его – Красавчик Йон с Торфяного болота или Красавчик Далекарлиец. Но он не обманул меня, а как скопил немного деньжат, сыграли мы свадьбу.
Жили мы потом в радости и без особых забот, да только длилось это недолго. В тысяча восемьсот шестьдесят третьем году Йон помер, и осталась я одна с пятью ребятишками, мал мала меньше. Правда, прожить уже было легче, ведь в Далекарлии настали лучшие времена. Разве сравнишь их с прежними! И хлеба, и картошки теперь было вдоволь! Я сама обрабатывала крохотные наделы земли, которые унаследовала от Йона, да и домик у меня как-никак был свой собственный. Шли годы, дети, что не померли, выросли. Живётся им, слава богу, не худо. Они и понятия не имеют, до чего тяжко приходилось людям в Далекарлии, когда их матушка была ещё молода…
Старушка замолчала. Пока она говорила, костёр догорел; все поднялись и засобирались по домам. Давно пора было ложиться спать. Мальчик тоже отправился восвояси – искать на льду своих спутников. И пока он бежал один в темноте, в ушах у него всё время звучала песня, которую он недавно слышал на пристани: «В Далекарлии нашей живут до сих пор и верность, и честь, несмотря на невзгоды…» Потом шли ещё какие-то слова, которые он забыл, но конец-то песни помнил ясно: «Хоть хлеб мы нередко мешали с древесной корой, но всё ж великие мужи находили порой опору у бедного люда…»
Мальчик припомнил то, что слышал в школе о роде Стуре, и о том, кто звался Густавом Васой. Нильс удивлялся тогда: почему они искали помощи не у кого-нибудь, а у далекарлийцев? Но теперь он это понял. Если в этом краю живут такие женщины, как эта старушка у костра, то здешних мужчин и вовсе ничем не согнёшь.
XXXII
В поисках корма
Проснувшись на другое утро, мальчик тотчас соскользнул со спины гуся и оказался вместо льда в мягком пушистом снегу. Он даже засмеялся от неожиданности. Снег ещё продолжал падать. В воздухе кружились белые хлопья, такие большие, что их можно было принять за крылья замёрзших бабочек. Всё озеро Сильян и его берега были покрыты белоснежным ковром уже в несколько сантиметров толщиной. Дикие гуси, накрытые снежными шапками, были похожи на маленькие сугробы.
Время от времени Акка, Юкси и Какси тоже просыпались, но, убедившись, что снегопад продолжается, снова поспешно прятали голову под крыло. Они, видно, считали, что в такую погоду лучше всего спать. И мальчик, последовав их примеру, снова залез под крыло Мортена. Проснулся он от звона церковных колоколов в Ретвике, возвещавших о начале богослужения. Снегопад кончился, но с севера дул резкий ветер, а на озере стоял жгучий мороз. Мальчик был голоден и очень обрадовался, когда дикие гуси наконец стряхнули с себя снег и полетели на берег разыскивать корм.
В тот день в ретвикской церкви готовились к первому причастию детей. Дети пришли загодя и чинно беседовали, сбившись в небольшие стайки на церковном холме. Ради этого дня они нарядились в новые праздничные одежды своего края, такие яркие и пёстрые, что их было видно издалека.
– Милая матушка Акка, лети медленней! – закричал мальчик, когда они приблизились к церкви. – Я хочу поглядеть на детей!
Это желание показалось гусыне-предводительнице вполне резонным, она спустилась как можно ниже и три раза облетела вокруг церкви. Трудно сказать, как выглядели дети вблизи, но сверху Нильсу показалось, что он никогда не видел таких красивых мальчиков и девочек.
«Пожалуй, и в королевском замке, среди принцев и принцесс, не найти детей красивее этих!» – сказал он самому себе.
Снегу в этот день выпало немало. Все поля в Ретвике оказались заснеженными, и Акка никак не могла найти местечка, куда можно было бы приземлиться. Тогда она, недолго думая, полетела на юг, в Лександ. А там весной, как всегда, юноши и девушки уходили на поиски работы; в приходе оставались почти одни старики. Вот и сейчас дикие гуси увидели, как длинная вереница дряхлых старушек тянулась в церковь. Они медленно шли по белой, покрытой снегом земле, меж белоствольных берёз, сами все в белом: в белоснежных дублёных полушубках, в белых кожаных юбках, в жёлто-чёрно-белых полосатых передниках и в белых остроконечных чепцах, плотно сидевших на их седых головах.
– Милая матушка Акка, лети медленней! – попросил мальчик. – Я хочу поглядеть на старушек!
И это его желание показалось гусыне-предводительнице вполне резонным, она спустилась как можно ниже и три раза пролетела взад-вперёд над берёзовой аллеей. Трудно сказать, как выглядели старушки вблизи, но сверху мальчику показалось, что он никогда не видел таких мудрых и достойных старых женщин.
«Эти старушки так величественны, словно сыновья их – короли, а дочери – королевы!» – сказал он самому себе.
Но и в Лександе было не лучше, чем в Ретвике. Повсюду толстым покровом лежал снег, и Акка не видела иного выхода, кроме как лететь на юг, до Гагнефа.
В Гагнефе в тот день перед службой было погребение. Похоронная процессия поздно прибыла в церковь, и похороны немного задержались. Когда прилетели дикие гуси, не все прихожане успели войти в церковь и многие женщины ещё расхаживали по кладбищу, останавливаясь у могил своих близких. Женщины были одеты в кофты с зелёным лифом и красными рукавами, на головах у них были цветастые платки с пёстрой бахромой.
– Милая матушка Акка, лети медленней! – попросил мальчик. – Я хочу поглядеть на крестьянок!
И это желание показалось гусыне-предводительнице вполне резонным, она спустилась как можно ниже и три раза пролетела взад-вперёд над кладбищем. Трудно сказать, как выглядели крестьянки вблизи, но сверху Нильсу показалось, что среди деревьев мелькают не фигуры женщин, а какие-то прекрасные цветы.
«Они словно выросли в королевском саду», – подумал он.
Но и в Гагнефе были сплошь заснеженные поля; диким гусям не оставалось ничего другого, как продолжить путь на юг, во Флуду.
Во Флуде в тот день после службы предстояло венчание. В церкви ещё было полно народу, и свадебный поезд дожидался на церковном холме. Жених расхаживал в длинном синем сюртуке, штанах до колен и красной шапочке. Невеста, в богатом наряде, украшенном драгоценностями, цветами и пёстрыми лентами, с блестящей короной на распущенных волосах, казалась просто ослепительной, глазам было больно смотреть на неё. Лифы и подолы юбок у невестиных подружек были расшиты розами и тюльпанами. Родители жениха и невесты, соседи и другие гости – все были в нарядных далекарлийских одеждах.