Сельма Лагерлеф – Удивительное путешествие Нильса с дикими гусями (страница 43)

Вдруг послышался страшный треск – это на рогах старого лося сломался один отросток. С дикой силой вырвавшись из власти Серошкурого, Рогатый помчался к лесу.

Карр по-прежнему стоял на лесной опушке, когда к нему подошёл Серошкурый.

– Ну, теперь ты видел всё, что есть в лесу, – сказал пёс. – Хочешь пойти домой?

– Да, наверно, уже пора, – ответил лось.

По дороге домой оба молчали. Карр то и дело вздыхал, словно разочаровался в каких-то своих ожиданиях, Серошкурый же вышагивал, высоко подняв голову, и, казалось, радовался своим приключениям. Он шёл, как всегда, уверенно, пока не подошёл к изгороди. Но тут он остановился. Окинув взглядом тесный загон, где до сих пор жил, он увидел утоптанную землю, увядший корм, маленькое корытце, из которого пил воду, и тёмный сарай, где спал.

– Лось без леса – не лось! Лес без лося – не лес! – воскликнул он и, вскинув голову так, что коснулся затылком спины, ринулся обратно вглубь леса.

Беспомощный

Каждый год в августе в глухой чащобе леса Фридскуген появлялось несколько серо-белых ночных бабочек из семейства, которое называют «монашенки». Были они малы и немногочисленны, так что почти никто не обращал на них внимания. Пропорхав несколько ночей в еловых зарослях, они откладывали несколько тысяч яичек на древесных стволах, а сами вскоре падали мёртвыми на землю.

Когда же наступала весна, из яичек выползали маленькие крапчатые гусеницы, которые начинали пожирать еловую хвою. И хотя они были страшно прожорливы, но причинить деревьям серьёзный вред не могли, потому что их самих жестоко преследовали птицы. Редко удавалось хотя бы нескольким сотням гусениц спастись от своих врагов.

Гусеницы, которые успевали уже подрасти, заползали на ветви, пряли себе из белых нитей кокон и окукливались. Но через несколько недель бо́льшую половину куколок склёвывали птицы. Если же в августе появлялась сотня крылатых бабочек-«монашенок», можно было считать, что год у них урожайный.

Такое вот незавидное существование и вели «монашенки» долгие годы в лесу Фридскуген. Так продолжалось бы и дальше, не появись у них неожиданный благодетель.

А появился он благодаря Серошкурому.

Весь следующий день после бегства из лесничества лось бродил по лесу, пытаясь найти приют. Уже к вечеру, протиснувшись сквозь густые заросли старых высоких елей, почти лишённых коры, он обнаружил за ними поляну, покрытую вязкой грязью. Посередине её стояла большая и глубокая лужа чёрной болотной воды. Место это не пришлось Серошкурому по душе, и он уже хотел было уйти, но тут его взгляд привлёк пучок ярко-зелёных листьев белокрыльника, росшего неподалёку от лужи.

Шевельнув листьями белокрыльника, лось разбудил спавшую под ним огромную старую ужиху. От Карра он слышал о ядовитых гадюках, которые водятся в лесу Фридскуген. И когда чёрная ужиха подняла голову, высунула раздвоенный язык и зашипела, лось решил, что наткнулся на самую страшную змею. Перепугавшись насмерть, он так ударил змею копытом, что размозжил ей голову, и опрометью кинулся прочь.

Лишь только Серошкурый исчез, из лужи вынырнул уж, такой же длинный и чёрный, как убитая ужиха, и пополз к ней.

– Неужто ты и впрямь мертва, старушка Безвредная? – жалобно прошипел он. – Столько лет нам было так хорошо вдвоём, так уютно в этой трясине! Мы прожили вместе такую долгую жизнь, что стали намного старше всех прочих ужей в здешнем лесу! Ох! Страшнее горя для меня нет!

Уж был в таком отчаянии, что извивался точно раненый, и даже лягушкам, жившим в вечном страхе перед ним, стало его жаль.

– Сколько, должно быть, злобы в том, кто убил бедную ужиху, которая и защищаться-то не может! Злодей заслуживает самой жестокой, самой беспощадной кары, – прошипел уж и поднял голову. – Я не я буду, если не отомщу за Безвредную! Клянусь, что я, Беспомощный, старейший уж в лесу, не успокоюсь до тех пор, пока этот лось не падёт мёртвым на землю, как моя старая жена-ужиха!

Дав клятву, у́ж свернулся кольцом и впал в глубокое раздумье. Да и было о чём подумать. Разве есть для бедного ужа задача труднее, чем отомстить огромному, сильному лосю?

Старик Беспомощный ломал голову дни и ночи, однако ничего путного так и не мог придумать.

Но вот однажды ночью, страдая бессонницей, уж лежал погружённый в свои думы о мести и вдруг услыхал лёгкий шелест над головой. Взглянув наверх, он заметил несколько светлых бабочек-«монашенок», резвившихся среди деревьев. Он долго не спускал с них глаз, потом громко зашипел и вскоре заснул, видимо очень довольный тем, что придумал. На другой день уж пополз к гадюке, змею Крюле, обитавшему в скалистой стороне леса Фридскуген, рассказал ему о смерти своей старой жены-ужихи и попросил, чтобы Крюле, жало которого так ядовито, отомстил за неё. Но Крюле вовсе не хотелось сражаться с лосем.

– Если я нападу на Серошкурого, он убьёт меня. Старушка Безвредная мертва, нам её не воскресить. Зачем же зря навлекать на себя беду?

Услыхав такой ответ, уж поднял голову над землёй на целый фут и страшно зашипел:

– Ви-ш-ш, ва-ш-ш! Ви-ш-ш, ва-ш-ш! Жаль, что ты, владеющий столь ядовитым орудием, так труслив, что не смеешь пустить его в ход!

Услыхав эти слова, Крюле в свой черёд разгневался:

– Ползи туда, откуда приполз, старик Беспомощный! Зубы мои наливаются ядом, но я, так и быть, пощажу тебя, поскольку ты мой сородич!

Но уж не тронулся с места, и они ещё долго шипели, осыпая друг друга оскорблениями. Когда же Крюле до того рассвирепел, что даже и шипеть не мог, а лишь без конца высовывал язык, Беспомощный вдруг заговорил с гадюкой совсем иначе.

– Вообще-то, я к тебе по другому делу, – сказал он, понизив голос до вкрадчивого шёпота. – Но, наверно, я так разозлил тебя, что ты не захочешь мне помочь?

– Отчего же, если ты не станешь просить меня о чём-то невозможном, я – к твоим услугам.

– Так вот, – продолжал Беспомощный, – в ельнике, поблизости от моего болотца, живёт семейство бабочек-«монашенок», которые в конце лета начинают порхать по ночам.

– Знаю, о ком ты говоришь, – молвил Крюле. – Так что же с ними приключилось?

– Это самый малочисленный народец в лесу среди насекомых, – сказал Беспомощный, – и самый безвредный: их гусеницы довольствуются одной лишь еловой хвоей.

– Да, знаю, – заметил Крюле.

– Боюсь, что этот народец вскоре вовсе истребят, – сказал уж. – Столько разных птиц склёвывает весной их гусениц.

Крюле решил, что Беспомощный желает приберечь гусениц для себя, и дружелюбно ответил:

– Хочешь, я скажу совам, чтобы оставили этих еловых червяков в покое?

– Да, хорошо бы, если б ты это устроил, – попросил уж. – Ведь твоё слово много значит в здешнем лесу!

– Может, мне и дроздам замолвить доброе словечко за этих пожирателей хвои? – спросил польщённый Крюле. – Я к твоим услугам, если, повторяю, ты не потребуешь от меня чего-то невозможного.

– Хорошо бы! Спасибо за обещание помочь в добром деле, – поблагодарил Беспомощный. – Я рад, что приполз сюда.

Бабочки-«монашенки»

Прошло много лет. Карр сладко спал на крыльце. Лето только начиналось, стояла пора коротких ночей, и было совсем светло, хотя солнце ещё не поднялось. Внезапно Карр проснулся оттого, что кто-то позвал его по имени. Ему показалось, что он узнал голос Серошкурого, приходившего повидаться с ним почти каждую ночь, и поспешил на зов.

Не дожидаясь пса, лось помчался напролом сквозь дремучие еловые заросли. Карр напрягал все силы, чтобы не сбиться со следа.

– Карр, Карр! – послышалось снова в ночи. То был явно голос Серошкурого, хотя псу показалось, будто он звучал совсем иначе, чем прежде.

– Бегу, бегу! Где ты? – крикнул пёс.

– Карр! Карр! Неужто ты не замечаешь, как опадает хвоя в лесу? – спросил Серошкурый.

И тут Карр увидел, что с елей, точно частый дождик, непрерывно сыплется хвоя.

– Да, вижу, – пролаял пёс и ринулся в лесную чащу на голос лося. Он чуть было снова не потерял его след.

– Карр! Карр! – почти ревел Серошкурый. – Неужто ты не чуешь, как пахнет в лесу?

Остановившись, Карр принюхался. Только теперь он вдруг почувствовал, что ели испускают какой-то сильный запах, более крепкий, чем всегда.

– Да, чую, – откликнулся пёс и снова устремился за Серошкурым.

Лось по-прежнему во всю прыть мчался вперёд, так что псу было никак его не догнать.

– Карр! – немного погодя снова закричал Серошкурый. – Неужто ты не слышишь, как похрустывают ветви деревьев?

Его голос прозвучал так горестно, что мог бы растрогать даже камень. Карр остановился, прислушиваясь, и уловил слабое, но отчётливое похрустывание на верхушках деревьев. Казалось, там тикают часы.

– Да, слышу! – закричал Карр и остановился, догадавшись, что лось вовсе не желает, чтобы он следовал за ним по пятам. Он просто позвал его поглядеть, что творится в лесу.

Карр стоял под елью с пушистыми, развесистыми ветвями и жёсткой тёмно-зелёной хвоей. Пёс внимательно посмотрел на дерево, и вдруг ему показалось, будто хвоя шевелится. Подойдя ближе, он увидел тучи серо-белых гусениц, сплошь облепивших ветви дерева. Гусеницы ползли по ветвям, обгладывая их и пожирая хвою. И все деревья вокруг неумолчно похрустывали под натиском крошечных жующих челюстей. Объеденная хвоя непрерывно падала на землю, а бедные ели испускали необычайно сильный запах, мучительно раздражавший Карра.