Селена Ниршева – Портниха (страница 3)

— А я?

— Проверим.

Сфера касается груди. Через ткань свитера проступает тепло — сначала точкой, потом кругом величиной с ладонь. Хочется оттолкнуть девочку, но ты вместо этого накрываешь её замёрзшие пальцы своими.

— Я не хочу умирать.

— Тогда не отдавай ей ещё двадцать лет.

Ты закрываешь глаза и делаешь шаг.

***

Сфера входит в грудь без звука. Боли тоже нет. На мгновение становится тесно.

Ты стоишь посреди двора под летним дождём. Вода затекла в сандалии, платье прилипло к коленям. Лица сначала нет. Только мокрая газета над головой и платок — зелёный, кажется. Нет, синий. Мама пытается удержать его локтем и сердится:

— Перестань вертеться. Я серьёзно.

Ты кружишься ещё быстрее. Подошва скользит, мама роняет газету, ловит тебя за мокрый рукав. Обе чуть не падаете. Она первой начинает смеяться. Вот тогда появляется лицо: пять веснушек на носу, одна почти у самого глаза.

Дальше память путает порядок. То ли сначала был велосипед, то ли книга. Колено щиплет от йода; ты ревёшь, мама дует на ссадину и ругает камень, о который ты споткнулась. Через мгновение она уже сидит на краю кровати и читает волка тонким голосом. Ты поправляешь: волки так не разговаривают. Она отвечает, что этот — разговаривает.

Потом смех куда-то девается. В прихожей стоит чемодан. Мама застёгивает его, снова расстёгивает, проверяет боковой карман.

— Ты обещала остаться.

Она замирает спиной к тебе.

— Я ненадолго.

— Ты обещала.

Мама садится на корточки. Платок теперь точно синий, а духи пахнут сиренью так сильно, что хочется чихнуть.

— Я буду возвращаться, слышишь? Даже если ты на меня рассердишься. Даже если не захочешь со мной говорить.

Именно тогда нити касаются языка. Ты хочешь спросить, зачем вообще уезжать, если потом нужно возвращаться, но рот уже закрыт изнутри.

Детская комната возникает сразу, без перехода. Колени ударяются о пол; воздух не проходит дальше горла.

— Слишком много. Останови.

— Не умею, — отвечает девочка и садится рядом на пол. — Ты сама открыла.

У неё появились глаза — твои, серые, с красными прожилками. Она не вытирает тебе слёзы, просто пододвигается, чтобы соприкоснуться плечами.

Девочка поднимается первой и протягивает руку.

— Вставай. Пора выходить.

Комната понемногу теряет плотность. Не рушится, не исчезает — сквозь обои проступают полки мастерской, сквозь кровать виднеется рабочий стол. Нарисованные самолётики ещё держатся на стенах, но один отрывается и садится тебе на рукав бумажным мотыльком.

— А ты? — спрашиваешь ты. — Останешься здесь?

Девочка закатывает глаза — совсем как ты когда-то.

— Конечно. Буду ещё двадцать лет ждать, пока ты снова соизволишь прийти.

Ты смеёшься. Звук выходит хриплым и сразу превращается в плач.

Она подходит вплотную. Макушкой уже достаёт тебе до подбородка, потом до носа. Розовые зайцы на рубашке растягиваются и расплываются. Через несколько секунд перед тобой стоит женщина твоего роста. Ты узнаёшь собственные плечи, руки, родинку возле губы.

— Ты не часть меня, — наконец понимаешь ты.

— Долго же ты.

Она прижимается лбом к твоему лбу. Сначала внутри слышны два частых удара, затем они совпадают. Чужого тела перед тобой больше нет, но ладони всё ещё чувствуют тепло её плеч.

Возле самого уха звучит шёпот:

— Дай нити слабину.

На этот раз ты слушаешься.

***

Первой возвращается колючая шерсть свитера у шеи. Потом — холод половиц и сквозняк из неплотно закрытого окна. Когда ты открываешь глаза, детской комнаты уже нет. Перед тобой край рабочего стола, исцарапанный ножницами, а на полу лежит игла.

Шов развалился на газетах и делает вид, что спал всё это время. Один глаз у него приоткрыт.

— Долго, — замечает он.

Ты хочешь ответить, но за стеной заходится кашлем сосед Михаэль. Имя вспоминается сразу. Ты никогда не шила для него и всё-таки помнишь.

На столе стоит чашка. Пар уже исчез, на поверхности кофе плавает серебряная пылинка. Ты вылавливаешь её ногтем и только после этого делаешь глоток.

Горечь заставляет сморщиться.

— Ну? — спрашивает Шов.

— Отвратительно.

Шов довольно щурится.

— А вчера не знала, плохой он или нет.

Поспорить хочется, но кот прав. Ты снова подносишь чашку к губам, нюхаешь и ставишь обратно. Хватит пока одного глотка.

Под свитером нет ни узлов, ни жёсткого рубца. Пальцы находят кожу и остаются там, прислушиваясь к сердцу. Оно сбивается, успокаивается, снова частит. Никакой музыки — обычная мышца, напуганная не меньше тебя.

В зеркале обнаруживается лицо. Глаза опухли, возле рта залегла складка, волосы прилипли ко лбу. Шрам на подбородке помнишь: велосипед, гравий, мама кричит на дворника, будто он рассыпал камни нарочно.

— Чего улыбаешься? — интересуется Шов.

— Не знаю.

Ты поднимаешь с пола газету. На двери висит табличка «Открыто» — должно быть, осталась со вчерашнего дня. Рука привычно тянется к засову.

И останавливается.

Кто-нибудь непременно придёт. Принесёт пальто, набитое одиночеством, или рубашку со следами пальцев на воротнике. Ты уже чувствуешь, как привычная готовность поднимается из живота к груди: открыть, впустить, найти разрыв. Игла лежит всего в двух шагах.

Табличка переворачивается трудно — разбухла от сырости. Наконец снаружи оказывается слово «Закрыто».

— Надолго? — спрашивает кот.

— Не знаю.

Это его, кажется, устраивает.

Окно тоже заело. Ты наваливаешься плечом, рама поддаётся с сухим треском. Внутрь тянет мокрым камнем и чьим-то завтраком. Во дворе хлопают двери, звякает посуда, двое соседей спорят из-за машины. Никто не начинает новую жизнь. Просто наступило утро.

Кофе усп

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».