Селена Ниршева – Портниха (страница 2)

— В тот вечер я вырезала страх.

— И чем залатала дыру? — спрашивает Шов.

Приходится подумать.

— Чужой болью. Не знаю чьей.

Под швом кто-то быстро стучит — не как сердце, а как запертый человек.

— Она там?

Кот не отвечает сразу. Смотрит на твою грудь, потом отворачивается.

— Там девочка, которой надоело ждать.

Кирпичи приходят в движение. Проход делается уже, ржавчина пачкает рукава. Вместе со стенами приближаются голоса клиентов:

— Зашей нас... Я слишком громкая... Я ничего не чувствую... Мне страшно любить... Я не хочу умирать...

Последний голос оказывается твоим:

— Я вас не помню.

Игла впивается в мокрую ладонь.

— Замолчите!

Голоса обрываются. Из-под старого шва слышно пение. Девочка выводит колыбельную на языке, которого ты не знаешь, и всё же смысл понятен: она ждёт, когда за ней вернутся. Ждёт не новой заплаты, а освобождения.

— Если я выпущу её, от меня ничего не останется, — говоришь ты. — Я столько лет собирала себя из этих швов. Сними их — и кто здесь будет стоять?

Шов спрыгивает на пол и трётся о твою лодыжку. Насмешка исчезла из его голоса; теперь он кажется усталым.

— Нить держала ты, а не она тебя. Попробуй ослабить — хотя бы одну.

В конце тоннеля возникает маленькая деревянная дверь с ручкой в форме сердца. Это не выход. Оттуда тянет сиренью, и запах пугает сильнее голосов.

Ты подносишь иглу к груди. Кожа теплеет и слабо светится изнутри.

— Я боюсь.

— Наконец-то, — отзывается кот. — Вспарывай.

Острие поддевает первый стежок. Старый шов распускается неохотно, нить за нитью. Каждая вытянутая петля отдаётся прожитым годом. Двадцать лет не своей жизни проходят между пальцами и падают на пол серебряными обрезками.

Ты не кричишь — следишь за дыханием, как учила когда-то клиентов. На вдохе приходит их боль, на выдохе остаётся твоя.

Шов раскрывается.

Крови нет. Наружу льётся тусклый, нездоровый, но живой свет. Вместе с ним приходит запах сиреневых духов. Тебя мутит.

— Иди, — голос Шва доносится уже издалека. — Дальше ты одна.

Ты шагаешь в разрез.

***

За ним детская комната. Синие обои с самолётиками, на полу кубики, над кроватью наполовину сорванный балдахин. На подушке белеет высохший след слезы.

Посреди комнаты стоит девочка в ночной рубашке с розовыми зайцами. Она повернулась к тебе спиной; худые плечи дрожат.

— Ты всё-таки пришла, — говорит она. — Хотя обещала не возвращаться.

— Я не помнила.

Собственный голос кажется здесь слишком взрослым.

— Ты постаралась меня не помнить. Это не одно и то же.

Она оборачивается.

У неё твоё лицо в двенадцать лет, только вместо глаз — две матовые впадины. Из них тянутся серебряные нити. Они расползаются по полу и опутывают кровать.

— Ты меня ослепила, — говорит девочка без злости и дёргает одну из нитей. Балдахин над кроватью вздрагивает. — Оставила здесь ту, которая всё видела. Я знала, что мама сердится не на тебя. Что ей был тесен весь мир. Что тебе не нужно становиться сильной за один вечер. Но правда мешала тебе забыть её, и ты зашила меня вместе с правдой.

Ты смотришь на девочку, которой когда-то была, и не находишь никаких других слов.

— Прости.

— Не знаю, что с этим делать, — отвечает она после паузы. — Ты ведь просишь меня простить вместо тебя.

Девочка проводит ладонью по ночной рубашке, словно вытирает вспотевшие пальцы, и поднимает руки. На них лежит большая светящаяся сфера, покрытая трещинами. Внутри движутся картины: вы с мамой раскачиваетесь на качелях так высоко, что двор переворачивается; ты падаешь с велосипеда, и она целует разбитое колено; перед сном раскрывает книгу и читает за волка тоненьким голосом, а за Красную Шапочку — басом. В памяти мама то и дело сбивается и смеётся.

Такого смеха ты не слышала двадцать лет.

— Ты оставила себе день её отъезда, — говорит девочка. — Всё остальное отдала Забвению.

— Потому что остальное было плохим.

— Нет. Оно было хорошим. Вот поэтому и было больнее.

Сфера тихо потрескивает у неё в ладонях. В одной из трещин мелькает синий мамин платок.

— Любовь всё ещё там, — добавляет девочка. — Забери, пока я не уронила. Она тяжёлая.

Ты протягиваешь руки, но останавливаешься.

— Если я возьму это, то разобьюсь. Той девочки больше нет. Есть портниха, нитки и чужие раны.

— Я вижу.

В её голосе впервые появляется злость.

— Ты всем нашла место, кроме себя.

Девочка подходит ближе. В белой глубине её глаз проступают тёмные точки, похожие на звёзды.

— А нитки? — спрашиваешь ты.

— Останутся. Но твои руки не обязаны работать на каждого, кто постучит в окно.

За дверью раздаётся треск. По синей краске расползается тонкая белая линия — Забвение ведёт фарфоровым ногтем с той стороны.

— Подумай, — зовёт она. Теперь голос совсем близко. — С памятью вернутся страх и тоска. Ты станешь уязвимой. Ты снова будешь чувствовать боль.

Девочка прижимает сферу к животу обеими руками. От тяжести у неё дрожат локти.

— Она не врёт, — говорит она.

— Очень утешает.

— Зато не говорит главного. Пока ты пустая, ты ей полезна. Можно складывать в тебя сколько угодно — ты не попросишь остановиться.

За дверью умолкают. В наступившей тишине слышно, как по сфере бегут новые трещины.

— Я не выдержу всё сразу, — говоришь ты. — Двадцать лет боли, страха, любви... Я даже собственного лица не помню.

— Эта портниха, может, и не выдержит.