Секвойя Нагамацу – Как высоко мы поднимемся в темноте (страница 9)

– Здесь мне хотя бы кажется, что я помогаю людям, хоть и не совсем так, как себе представлял.

На следующий день я снова зашел к Дорри, потом еще раз – все время изобретал новые предлоги. Однажды принес Фитчу сохранившиеся у меня с детства комиксы, а Дорри – краски из сувенирного магазина (она как-то обмолвилась, что до рождения ребенка училась в школе искусств). Дорри тут же решила нарисовать на стене комнаты Фитча Солнечную систему и космические корабли. А в гостиной изобразила мерцающие светящиеся шары, внутри которых разыгрывались сцены из древней истории, – Фитч рассказывал, ему иногда такое снится. Через неделю я перестал придумывать предлоги, Дорри уже знала, что вечером я постучусь в дверь коттеджа или буду ждать, когда у нее закончится смена. Она работала на полставки в конторе, куда люди приходили забирать прах своих детей. Мы ни разу не обсудили, что между нами происходит, я твердил себе, что не несу ответственности за Фитча, что ничего такого никогда не планировал. И подспудно боялся, не использую ли Дорри, чтобы почувствовать себя благородным человеком.

Каждый раз, разговаривая со своими родителями, я хотел рассказать им о Дорри, но боялся сглазить. Только через несколько месяцев обмолвился, что кое с кем познакомился.

– Она прекрасна, рисует невероятные фантастические пейзажи. И у нее жутко классный сын.

– Сын? – хором переспросили они.

– Он, что?.. – начала мама.

– Да, он болен, – ответил я.

Мама как будто решила просверлить меня взглядом из другого штата. Отец лишь покачал головой.

– Надеюсь, сынок, ты понимаешь, во что ввязался.

– Боже, Скип! – мама прижала руку ко рту, словно пытаясь не выпустить наружу свое разочарование.

– Вообще-то это хорошо, – возразил я. – Для меня. И для них.

Выглянув в окно, я увидел коттеджи и представил, как Фитч читает мои комиксы.

– Будем надеяться, – сказала мама.

Закончив разговор, я пошел к коттеджу и обнаружил, что Дорри сидит во дворе и разглядывает небо в маленький телескоп, а потом смешивает краски, пытаясь изобразить за луной воображаемую воронку – вихрь фиолетового и желтого. В центре смерча, возможно, в миллионах световых лет от него, кружила вокруг алой звезды голубая планета, чем-то похожая на Землю.

– О чем ты думаешь? – спросил я и вдруг заметил, что от слез тушь на ее ресницах размокла и склеила их в крошечные язычки пламени.

Я подумал, она переживает за Фитча, ведь других детей, в отличие от меня, она не встречала. На работе ей приходилось всего лишь выдавать деревянные коробочки с пеплом, а в компьютере по каждой не значилось ничего, кроме имени, фото, роста и возраста.

– Я все думаю, станет ли ему когда-нибудь лучше настолько, чтобы он смог лазить по той конструкции во дворе. Станет ли всем им настолько лучше.

Я смотрел на качели, на радужную карусель и пытался представить, как тут играют дети. Я никогда не хотел детей, но факт, что я уже не помнил, когда видел ребенка на улице, или на переполненной баскетбольной площадке, или в автобусе по дороге в школу, меня нервировал.

– Управляющий парка как-то сказал мне, что детские площадки тут для поддержания морального духа, – ответил я. – Чтобы дать надежду пациентам, участвующим в испытаниях. Думаю, многие и правда надеются однажды увидеть на горке своих детей.

Мы пошли к площадке. Шагая следом за Дорри, я скинул ботинки, чтобы ощутить под подошвами холодный песок, а потом сел на качели. От тумана на сиденье осталась влага. Она впитывалась мне в джинсы, на заднице, наверно, уже образовалось темное пятно. Светящиеся окна трейлеров и коттеджей казались маленькими телеэкранами, транслирующими кино о том, как люди моют посуду, ужинают, ссорятся. Один из охранников колотил тяжелую грушу. Молли с родителями играла в какую-то настольную игру. Виктория занималась йогой.

– Хотелось бы мне, чтобы народ временами выходил, – заметил я. – Не только для того, чтобы как зомби таращиться в костер или напиваться.

– Мы уже привыкли замыкаться в себе, выживать. Как их винить? – отозвалась Дорри. – Знаешь, Фитч говорит о парке, будто это какая-то земля обетованная. Когда мы приехали, он аттракционы лишь мельком успел увидеть, но только о них и мечтает. Спрашивает, пойдем ли мы кататься, почему я не веду его туда в те дни, когда он лучше себя чувствует.

– И что ты отвечаешь?

Дорри притянула цепи, на которых крепились наши качели, друг к другу, и мы стали раскачиваться рядом, прочерчивая ногами в песке параллельные дуги.

– Я не знаю, что ответить. Обычно просто меняю тему.

– Поразительно, в городе всего этого не видно, – помолчав, сказал я и указал на небо.

Я и сам не знал, что ей ответить. Просто взял за руку и стал смотреть на огромное кладбище давно умерших звезд.

Потом мы вернулись в коттедж, и Дорри несколько минут наблюдала, как сын ворочается во сне. Она рассказывала, что первым признаком его болезни стало нарушение режима сна. Сколько бы он ни проспал, глаза у него все равно то и дело слипались. И голова постоянно была словно в тумане. От здоровой жизни у него осталось всего несколько счастливых воспоминаний. Например, уроки плавания. Как-то они поехали в отпуск, и Дорри держала сына на руках на мелководье залива Ханаума, он бил ногами, а вокруг сновали рифовые рыбки. Именно тогда он и подхватил вирус – вдохнул вместе с водой. Почти все заразившиеся тогда на Гавайях дети в течение первых шести месяцев либо умерли, либо впали в кому. Это было еще до того, как врачи научились замедлять мутацию клеток с помощью генной терапии и лечебных коктейлей. Фитч целых два года цеплялся за остатки прежней жизни, пережил три трансплантации органов, преодолел все трудности.

– Слушай, ты не против немного развеяться? Может, кино посмотрим? – ожидая, что Дорри даст мне зеленый свет, я стал искать какой-нибудь веселый фильм.

– Только не грустное, – сказала она.

– Мы же в Городе смеха.

Я все кликал пультом, а она молчала.

– Придумала что-нибудь?

– До сих пор ему везло, – невпопад сказала Дорри. – Благодаря бывшему мужу у Фитча было куда больше возможностей, чем у других детей: пересадка печени, почки, легкого. Но для мозга плана Б нет. Лечение помогает замедлить процесс, но это только вопрос времени.

– Ладно, если ты не в настроении, не будем смотреть, – я выключил телевизор.

– Нет, включи что-нибудь дурацкое.

Она прижалась ко мне, а я стал вспоминать, сколько подобных вечеров пережил за последние девять месяцев – отчаянные попытки забыть прошлое, не думать о будущем и обрести некое подобие равновесия, которое, как мы оба понимали, не может продлиться долго.

На следующий день я проснулся от далекого рева «Осириса», работавшего в тестовом режиме. Дорри спала, подобрав под себя ноги и прижавшись ко мне. Обычно, когда она просыпалась, я уже был в парке и натягивал свой костюм. Выглянув в окно, я понял, что другие сотрудники заняты тем же, чем и я – пытаются улучить момент и выскочить из домика, ни с кем не столкнувшись. Никто не хотел по-соседски поболтать, у каждого в голове и сердце бесконечно проигрывались похороны, а перед глазами маячила башня «Осириса», где каждое утро ровно в восемь из динамиков начинало звучать «Утро» Грига и приятный женский голос, временами зачем-то имитировавший британский акцент, призывал сотрудников улыбаться, смеяться и не забывать, как мы помогаем детям и всей стране.

В соседней комнате Фитч смотрел старую серию «Барни и его друзей». Я выбрался из кровати и подошел к отделявшей его от всего мира стеклянной перегородке. Он взглянул на меня, помахал и продолжил рисовать карандашами лабиринт. Сегодня он вроде неплохо выглядел, а значит, впереди были видеоигры, комиксы и медсестра из парка, регулярно приходившая проверить его жизненные показатели. К сожалению, такие приливы энергии обычно длились недолго и пока нельзя было сказать, что лечение дает положительный эффект. Лицо у парнишки немного порозовело, но глубоко запавшие, окруженные синяками глаза по-прежнему выдавали в нем человека, не знавшего отдыха.

– Спорим, ты бы из него не выбрался, – Фитч скрестил руки на груди. А потом приложил к стеклу листок с нарисованным лабиринтом. – Нужно помочь принцу освободить принцессу. Он пришел ее спасти, но сам заблудился.

– А что означают стрелки? – спросил я. – И вон те прямоугольники посреди дорожки?

– Шипы и люки, – объяснил Фитч. – Еще тут есть существо – наполовину Пегас, наполовину акула. Если принц и принцесса не убегут, оно их съест. Раз, два, три – и нету…

Я спас принца и принцессу, а потом вручил Фитчу новый журнал комиксов. У нас уже образовалась такая традиция. Мы с братом оба увлекались комиксами, собрали около трех тысяч выпусков. Они давали возможность переместиться в более яркий мир, отрешиться от реальности и мечтать. Мне хотелось и с Фитчем этим поделиться. Он уж точно заслуживал другого мира.

Листая один из любимых выпусков брата о Фантастической Четверке, пацан все спрашивал:

– Это кто? А это?

Он уже начал интересоваться второстепенными героями.

Я стал объяснять, что персонажи летели на космическом корабле, угодили в бурю и так получили суперсилу.

– Жаль, что я не угодил в космический шторм, – вздохнул Фитч.

– А кем бы ты хотел стать? Человеком-невидимкой, человеком-факелом, научиться растягиваться или сделаться твердым, как камень?