Секвойя Нагамацу – Как высоко мы поднимемся в темноте (страница 4)
– Ему бы в викторинах участвовать, – заметила Юлия.
– Эй, не делай вид, будто бегаешь чисто для здоровья. Ты боготворишь это место не меньше любого из нас, – поддел Дейв.
– Это верно, – сказала Юлия. – Но я предпочитаю не болтать об этом.
– Кстати, о викторинах: вы знали, что Батагайку называют вратами в ад? Наверно, это пошло с тех пор, как местные вырубили большую часть деревьев. А именно растительность, друг мой, не дает здешней земле оттаять. Этот кусок подземного мира ширится с каждым годом.
Добравшись до края кратера, я представил, как земля осыпается под моими ногами. На самом же деле она медленно оседала, размываемая наводнениями и ручьями, образовавшимися от таяния вечной мерзлоты. Подойдя к краю, я увидел мрачный Большой Каньон, раскинувшийся под неизменно серым сибирским небом. Исследователи соорудили тут вход: зигзагообразный грунтовый пандус, открывавший красочную палитру времен – жженую сиену и необработанную умбру из коробки с карандашами. Дейв и его команда отделились от остальных и направились к той части кратера, которую они именовали «овраг», – в ней собирали извлеченные из ручья образцы. Внутри кратера находилась еще одна пещера, древняя, оттаявшая в прошлом году. Юлия отвела меня туда и указала на яму размером с Мини Купер.
– Мы и не знали, что она здесь, пока Клара в нее не провалилась. Должно быть, ее прикрывал тонкий слой почвы и льда. После мы расширили отверстие, чтобы легче было пробираться внутрь, установили леса и опоры, чтобы потолок не обрушился. Но, конечно, почва все равно постепенно оттаивает.
Юлия стала медленно спускаться по прислоненной к земляной стене пещеры металлической лестнице, свет от ее налобного фонаря покачивался в темноте. Я пошел за ней, с каждой ступенькой опускаясь все ниже во тьму, на лоб мне капал таявший снег. Чтобы не чувствовать вони тухлых яиц – оттаявшая земля высвободила газы, микробов и древний навоз, – я уткнулся носом в рукав пальто.
– Возьмите, – как только я ступил на каменный пол, Юлия протянула мне бандану – замотать нос и рот. – Пока мы не расширили отверстие, тут воняло еще хуже. Но вонь – это наука. Часть этих газов производят бактерии, приспособившиеся к вечной мерзлоте. Некоторые даже выделяют свой собственный антифриз.
Юлия включила гирлянду фонарей, подвешенную по периметру пещеры – убежища, дома, могилы. Если не считать сталактитов и сталагмитов, торчавших из пола и потолка подобно схеме звуковой волны, очертания провала были довольно гладкими. Когда-то над этими стенами простиралось небо. Я представил себе, как Энни сидит у входа в пещеру вместе с родней и жарит на костре свежую добычу. Интересно, они ели молча или рассказывали друг другу истории? Может быть, Энни пела? И другие тоже? А может, от стен пещеры эхом отражались звуки поминальной службы?
– Вот здесь мы нашли Клару, – Юлия указала на камень, выпачканный чем-то темным, похоже, кровью. – Когда мы до нее добрались, было уже поздно.
Опустившись на колени, я провел пальцами по темным капиллярам камня.
Хотелось спросить, говорила ли Клара что-нибудь о своей семье, но я знал, что, скорее всего, истекая кровью и понимая, что сознание ее постепенно меркнет, она изучала место своей гибели и вдыхала воздух эпохи плейстоцена. Бо́льшую часть пещеры занимали остатки каменного круга, в центре которого размещался мегалит размером с дверь. На камне красовался тот же узор, что был вытатуирован на теле Энни. Земля вокруг колонны, ставшая местом упокоения множества древних людей, была усеяна точками и завитками, больше всего напоминавшими код или надпись на некоем языке, которого не должно было существовать в природе.
– Как будто лазером выжгли, – заметил я, обводя пальцем четкие края рисунков. – Никаких признаков, что тут орудовали долотом. Часть линий очень точно сделана.
– Похоже на клинопись, но не совсем. Мы отправили фотографии профессору лингвистической палеонтологии из Оксфорда. Он говорит, надписи никак не могут относиться к тому периоду. Некоторые значки здесь напоминают формулы высшей математики.
– Знаешь, Клара обожала фильмы о том, что в древние времена на Землю прилетали инопланетяне. Что это они построили пирамиды, что Атлантида имела внеземное происхождение. Я же твердил, что все эти феномены можно объяснить по-другому.
Я распекал Клару за увлечение конспирологическими теориями людей, которым докторские прислали по почте. Однако, когда пытался расспросить дочь о ее убеждениях, она лишь теребила в пальцах кулон, будто тот хранил одной ей известные тайны. Порой я задумывался: что, если ее фантазия, научные журналы, увлечение НЛО или посещение конференций вроде той в Сакраменто, посвященной Бигфуту, куда она затащила и меня, сделали из нее более вдумчивого ученого, чем я сам? Может быть, именно поэтому она видела в грязи такое, чего не видел больше никто.
Когда мы вновь поднялись в кратер, я, увязая сапогами в грязи, направился к Дейву и его ребятам. Дейв сидел на корточках у ручья и собирал в пластиковые пакеты воду и осадок. Парни его были по уши в грязи, словно весь день плескались в болоте.
– Будто моментальный снимок, – сказал Дейв, подняв глаза. – Вот это все. Прямо удивительно, сколько всего тут выжило.
– А что именно вы ищете? – спросил я.
– Лучшая защита – это нападение, – объяснил Дейв. – Рано или поздно все, что тут живет, попадет в города, в океан, в нашу пищу. Мы обнаружили здесь отлично сохранившийся пласт бактериальной жизни. В организме Энни и других трупов встречаются вирусы, которые мы никогда раньше не встречали. Оживить самые древние нам пока не удалось. Самый старый из оживленных – штамм оспы столетней давности; вот почему мы на карантине.
– То есть вы пытаетесь вернуть к жизни древние вирусы?
– Нужно же понимать, что несут нам тающие ледники. Пока что все, что мы нашли, представляет угрозу разве что для амеб, но я здесь, чтобы предотвратить опасность, даже если несет ее один процент живущих там микроорганизмов. Чем лучше мы изучим эти патогены, тем успешнее сможем от них защититься в случае чего. Игнорировать историю нельзя. Какое-то время продержишься, а потом она все равно догонит и укусит тебя за зад. Чем лучше мы поймем, какие нам угрожают болезни, тем лучше сможем подготовиться.
– А если вы оживите тот самый один процент?
Я вообразил, сколько доисторических микробов может кишеть на команде Дейва – как они снуют у них в волосах, роятся в каждом отверстии, и вдруг ощутил, что в сапогах у меня хлюпает. Даже если риск составляет всего один процент, пожалуй, стоило бы выделить исследователям финансирование на более надежные защитные костюмы.
– Попытаемся помешать ему распространиться или подготовим людей, – ответил Дейв. – Разбудим мир, заставим всех понять, что весь этот тающий лед и тонны дерьма, которые в нем накопились за миллионы лет, не рассосутся. – Дейв взялся за пряжку на поясе, потянул на себя металлический квадрат, достал маленькую флягу и приложился к горлышку. – Но вероятность того, что мы найдем какой-то абсолютно неизвестный беглый патоген, крайне мала.
Через несколько часов я вернулся на станцию и продолжил осматривать Энни: аккуратно перевернул ее, сделал надрезы на коже, чтобы подготовить образцы тканей и костного мозга. Дейв и его коллеги не из нашего лагеря собирались провести анализ ДНК и содержащихся в теле вирусов.
Я вдруг осознал, что приговариваю:
– Все в порядке.
Будто Энни могла меня слышать или чувствовать, как мои пальцы вскрывают ее грудную клетку, являя миру затвердевшие органы, черные, как стены прятавшей ее пещеры. Я как раз собирался вынуть ее желудок, когда пришло сообщение от Мики:
Мики прислала несколько фотографий: Юми в зоопарке, Юми дремлет, Юми с двоюродными сестрами в огромных шляпах от солнца и респираторах катаются на велосипедах в парке «Голден Гейт» во время недавней Недели чистого воздуха в Сан-Франциско. Я рад был узнать, что у них все хорошо, но ответить мне было нечего. Отложив телефон, я вернулся к работе. Мы сейчас находились на краю мира, а все остальное казалось далеким сном. Маленькая девочка, пожалуй, не выдержала бы такого далекого путешествия. Изучая тело Энни, я все больше понимал, как много загадок оно таит.
ПРОТОКОЛ ВНУТРЕННЕГО ОБСЛЕДОВАНИЯ. Желудок практически пуст, присутствуют остатки мяса сурка и некоторых растений, в частности Silene stenophylla (узколистная), из-за скудного количества невозможно определить, использовались ли они в пищу или употреблялись в качестве лекарства от болезни. Зубы и десны в почти идеальном состоянии, между коренными зубами обнаружены частички древесины, что, возможно, свидетельствует о гигиене полости рта. По образцам зубного налета можно заключить, что рацион девочки состоял в основном из животной и растительной пищи, а также насекомых. Под деснами обнаружены различные штаммы Streptococcus, а также неидентифицированные бактерии. Признаки церебрального отека мозга, свидетельствующие о черепно-мозговой травме. Результаты и анализ генома предоставлены Дальневосточным федеральным университетом.